Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов Страница 4

…Их была горстка — два десятка коммунистов. Небольшие диверсии, которые совершали они, не нанесли гитлеровцам существенного урона. И все же партгруппа стала силой, переполошившей врага. Темная ночь оккупации зловеще вступала в свои права: аресты, расстрелы. Болотным туманом окутывала фашистская ложь голубой озерный край. Правдивое слово подчас было важнее, чем динамит и гранаты. И его несли людям райкомовцы Кривоносов, Петров, Кулеш, чекист Виноградов, работники райисполкома Фещенко, Марго, другие члены партгруппы. В военной комендатуре и в тайной полевой полиции их знали почти всех поименно, но были они неуловимы.　

— Неуловимые? Чушь! — кричал взбешенный комендант Себежа полковник Мюллер на своих помощников после налета на село Аннинское. — Почему не схватили Марго? Ведь он был вчера в селе. Был! Не ангелы же перенесли его на крыльях в лес!　

Ангелы, конечно, были тут ни при чем. Марго и его товарищей укрывали жители. Укрывали как представителей Советской власти — единственной власти, которую признавало население оккупированного, но не покоренного края.　

В тот последний вечерний час, когда себежский комендант распекал абверовцев, Марго и Кулеш появились на Осынщине — в глухом лесном уголку, пришли в деревню Боровые. В доме колхозника Романа Михайловича Кузнецова собрались надежные люди на «тайную вечерю». При завешенных окнах вполголоса велся горячий разговор о том, как противопоставить лживой пропаганде гитлеровцев правдивое большевистское слово, а вооруженной силе врага — партизанскую хитрость, крестьянскую сметку.　

…Заблаговестил церковный колокол в селе Прихабы, что живописно раскинулось на дороге Себеж — Опочка. Потянулись люди ко всенощной. Семидесятипятилетний отец Александр торжественно произнес с амвона:　

— Братья и сестры! Люди православные! С разрешения властей новых открыт храм божий. Возрадуемся и обратим взоры свои…　

Как изумились бы инспектора Калининского областного отдела народного образования, узнав в «отце Александре» человека, у которого они часто бывали на уроках, собирая по крупицам опыт лучших педагогов области! Правил службу в церквушке старейший, самый уважаемый учитель района Александр Устинович Михайловский.　

Но вряд ли остались бы довольны блюстители «нового порядка», услышав конец первой проповеди новоиспеченного прихабского священника:　

— Так перенесемся мыслию к детям своим, страждущим и борющимся. Бестрепетно погибая, шлют они завет нам — любить Отчизну больше жизни. Любить — это жертвовать, помогать. И недостоин будет называться христианином каждый из нас, молчаливо взирающий на то, что делается вокруг. Помните ежечасно, ежеминутно о долге патриота земли русской, о воле божией. Аминь!　

Страшный в неизбывном горе крик потряс церковь:　

— Витеньку моего за что антихристы проклятые сгубили!　

То билась в истерике мать застреленного гитлеровцами подростка, у которого нашли комсомольский билет. Заголосили другие женщины. Пожилые прихожане расходились молча. Лишь инвалид, ровесник Михайловского, сходя с паперти, вполголоса произнес:　

— Ну и Устиныч… Такого перцу в душу насыпал! Не деревяшка б вместо ноги — сегодня же ночью в лес подался бы.　

Священнослужителем Михайловский стал с благословения… члена партгруппы Марго, заведующего Себежским районным отделом народного образования. Всю долгую осеннюю ночь проговорили два педагога, молодой и старый, коммунист и беспартийный.　

Прихабская церквушка стала надолго явкой подполья, а «отец Александр» — верным помощником партизан.　

С первым снегом костяк группы Виноградова временно вышел за линию фронта. В районе остался секретарь райкома Федосий Алексеевич Кривоносов. Четверо из группы, получив спецзадания, легализовались. Одним из них был Никита Никифорович Никифоров, бывший председатель колхоза «Броневик». Через него и потянулась цепочка связи Конопаткина с очагами сопротивления, созданными партгруппой.　

Встречались они редко. Но в тот зимний день, когда находчивость Валентины Яковлевны отвела большую беду, Конопаткин, дождавшись возвращения Георгия Несторовича Федорова из Себежа, отправился на встречу с Никифоровым. Последнее время Никита Никифорович редко ночевал дома, в деревне Карпино, чувствовал — следят за ним агенты тайной полевой полиции, пока не арестовывают, нащупывают связи и явки.　

Встреча была назначена на Яскинской мельнице. Стыла глухая ночь, когда Конопаткин осторожно приблизился к хутору. Чуть заметный огонек, то исчезавший, то появлявшийся вновь, подсказал: его ждут.　

Условный стук. Неторопливо отодвигается тяжелый засов, и сильные руки невысокого, плотно сбитого человека заключают пограничника в крепкое объятие.　

— Устал, Петрович?　

— Немного.　

— Может, перекусишь?　

— Спасибо. Вот попить — с удовольствием.　

— Квасу?　

— Воды, да похолоднее.　

Конопаткин пил, пока не заломило зубы. Никифоров не торопился с расспросами, знал, что гость неразговорчив (жена Галя его молчуном звала), но каждое слово пограничника весомо, продумано.　

— Наши ребята жмут немца под Москвой. Утром сводку приняли. Вот она. — Расстегнув полушубок, Конопаткин протянул Никифорову тетрадку. — Валентина Яковлевна несколько раз переписала ее.　

«Наши ребята» — это армия. С ней у обоих связано дорогое, заветное. Никифоров был красноармейцем одного из ее первых полков, сражался против войск германского кайзера в 1918 году. Конопаткина призвали на военную службу спустя двенадцать лет. Малограмотный парень (рос сиротой: отца убили махновцы, мать умерла от чахотки), красильщик одной из фабрик Владимирской губернии за десять лет службы стал образованным человеком, мужественным пограничником, вырос до начальника погранзаставы.　

— Есть и худые вести, — продолжал рассказ старший лейтенант. — В районе появилось отделение гестапо. Обосновалось в Идрице, в бывшем военном городке.　

— Выбрали место!　

— Уже десятка два арестованных замучили. Здание, где пытают, назвали отелем «Воркующий голубь».　

— Ничего, Петрович, будет и на нашей улице праздник. Доворкуются, сволочи…　

Помолчали. Первым продолжил разговор Никифоров.　

— А я тут тебе одного паренька через мельника сосватать в помощники хочу.　

— Кого?　

— Шофер хозкомендатуры.　

— Надежен?　

— Вполне.　

Они расстались через час. На улице крепчал мороз. Ярко вызвездило небо. Легким пружинистым шагом Конопаткин пересек закованную в ледовый панцирь речку и нырнул в еловый подлесок. Выйдя на лесную дорогу, старший лейтенант неожиданно для себя запел:　

Уходит ночь, встает рассвет.　

Врагу трудней укрыться…　

Это была песня про легендарного пограничника Андрея Коробицына, любимая песня бойцов его погранзаставы. Пел он тихо, хотя имел сильный, приятный голос. Он знал: ему еще шагать и шагать, и не по лесу, а над обрывом. Знал и не страшился, ибо свято верил: придет время и никуда не укроется враг от бури народного гнева.　

После ночи всегда наступает рассвет.

В огне брода нет

Мы поклялись: и в летний зной, и в стужу

Им не давать покоя ни на миг.

Мы поклялись: не складывать оружья,　

Пока живет хотя один из них!

Михаил