Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

Николай Масолов

Срока у подвига нет

Вы стойкостью не изумляли,　

Быть может, лишь гранита твердь.　

Александр Решетов

Шумит на кургане дуб

(Пролог)

Весело бежит ручеек сквозь кустарник, прикрытый кронами деревьев. Вот вырвался он из леса, разлился по лугу, замедлил свой бег. И не ручеек уже это, а речка. Зовут ее Синяя. Это по-русски, а по-латышски — Зилупе.　

С каждым километром, набирая силу, Синяя убегает все дальше и дальше от старой латвийской границы, как бы стремясь к своей матери — реке Великой, главной водной магистрали голубого озерного края.　

Чуть пониже истоков Синей, там, где с трудом может пройти лодка, покачивается бакен. На нем три герба — Российской Федерации, Латвии, Белоруссии. Ручеек — водный рубеж трех братских республик. Недалеко от бакена на лесной поляне высится курган с дубом-крепышом на вершине.　

Курганы… Поросшие густым кустарником у тихоструйных, смоляной воды рек Северо-Запада. Скалистые у сурового озера Чудского и насыпанные там, где кипели жаркие битвы с иноземными пришельцами, пытавшимися покорить нашу Отчизну.　

И спят под курганами герои.　

Курган у Синей появился недавно — два десятка лет назад. Землю в его основание привезли с пашен Латгалии, с надречных холмов Витебщины, с приозерных долин Псковщины. Святая эта земля взята с могил Александра Матросова, Клавы Назаровой, Лизы Чайкиной, Иманта Судмалиса, Маши Порываевой и других героев Великой Отечественной войны — бойцов Красной Армии, партизан, солдат незримого фронта — разведчиков и подпольщиков.　

Насыпали курган бывшие калининские, белорусские, латышские партизаны, воевавшие здесь рядом, плечо к плечу. Они же посадили дуб, проложили от него три аллеи. Березовая — убегает в сторону Белоруссии. Стройные липы пришли посланцами латышского парода. Клены стоят на себежской, искони русской земле.　

Сегодня здесь безлюдно. Просторно ветрам, дующим с моря Балтийского. Мы шагаем по чуть прихваченной легким морозцем жухлой траве. Мои спутники — бывшие партизаны. Тот, что постарше, командовал бригадой, который помоложе — был лихим разведчиком в неполных шестнадцать лет.　

Шумит лес. То ли сетует на то, что запоздавшая зима не укрыла его белым пухом. То ли поведать хочет о том, что было…　

Многое видел этот край в дни военного лихолетья, с того черного часа, когда фашистское радио оповестило мир: «Вермахт великой Германии выступил на Востоке… Бои сухопутных сил и авиации проходят планомерно и успешно».　

«Планомерно», «успешно» — будничные слова. За ними — горе миллионов людей.　

Сражение в Прибалтике, на подступах к бассейну Великой, было коротким, но ожесточенным. 41-й моторизованный корпус гитлеровцев, наступавший в составе 4-й танковой группы, понес большие потери уже в первых боях. Командир корпуса генерал Рейнгардт был ошеломлен, получив донесение о контрнаступлении советских танков и потере к исходу дня сорока орудий и почти такого же количества машин.　

В дневнике боевых действий 126-й Рейнско-Вестфальской дивизии можно прочесть о тяжелых потерях ее 422-го полка, о том, как «целой роте потребовалось три часа, чтобы выбить четырех русских из ржаного поля».　

Сколько их, неузнанных, нерассказанных былей тех первых дней! Одну из них, овеянную дымкой легенд, вспоминает мой спутник постарше.　

…Бобкина гора. Вряд ли она значилась на карте командира батальона фашистских войск, устремившегося от старой латвийской границы к небольшому русскому городку Пустошка. Одно название — гора, просто высокий холм, возвышающийся сосновой шапкой над шоссе Ленинград — Киев. В зимние дни с Бобкиной горы лихо спускались на лыжах и санках школьники. А в теплые летние вечера сосны на горе укрывали влюбленных.　

Майору вермахта не терпелось увидеть город. Он был уверен в успехе, так как знал, что бронетранспортеры дивизии перехватили шоссе Ленинград — Киев в двух местах: севернее города, у села с певучим названием Алоль, и южнее, у деревни с загадочным именем Руда. А западнее Пустошки немецкими войсками был захвачен железнодорожный узел Идрица. По донесениям разведки, разрозненные подразделения русских не задержались на пустошкинских рубежах. Значит, займет он, майор, город без боя.　

Вот и первые дома. Мертвую тишину улицы, замершей в цепенеющем страхе, нарушили топот сотен ног, лязг оружия, гортанные слова команд. Впереди железная дорога, за ней основная часть города. Будка стрелочника. Семафор. Гора.　

— Красивый руссиш место, — произнес майор.　

— Живописный пейзаж, — раболепно поддакнул сидевший рядом с ним в машине седоволосый человек в штатском — кандидат в бургомистры Пустошки, один из «выводка» белоэмигрантов, следовавших в обозе гитлеровской армии.　

И в этот миг «пейзаж» заговорил языком пулемета. Ему вторили винтовочные выстрелы.　

Первой огненной строчкой словно ветром сдуло майора. Выскочив из машины, он развернул в цепь голову колонны. Второй непрошеный гость замешкался и остался лежать на шоссе, прошитый пулями. Упали, чтобы больше никогда не подняться, несколько солдат. А пулеметчик строчил и строчил. Яростно. Точно.　

— Вперед! Доннер веттер! Вперед! — командовал майор.　

Но перебраться через железнодорожную насыпь было непросто. И вдруг пулемет замолчал.　

Несколько минут не слышно было ни одного выстрела, ни одного крика. Затем фашисты ринулись через насыпь. Беспорядочно стреляя из автоматов, они стали подниматься на Бобкину гору.　

Их нашли в кустах у валуна. Четверо молоденьких красноармейцев были мертвы. Угасла и жизнь командира горстки храбрецов; он лежал без сознания рядом с еще не остывшим пулеметом, сжимая в руке наган. Гитлеровские солдаты смотрели на него с суеверным страхом. Подошедший майор процедил сквозь зубы:　

— Фанатик. Большевистский комиссар…　

Пустошане, которым спустя три года довелось встречать воинов-освободителей, рассказывали о человеке, оказавшемся во время боя в будке стрелочника, куда был принесен труп убитого командира. Этот человек утверждал, что видел на петлицах героя три «шпалы», а на гимнастерке — какой-то орден.　

Сейчас трудно сказать, так ли это было. Но в 1975 году вблизи железнодорожного переезда велись земляные работы и был найден… орден Красного Знамени. К сожалению, номер ордена прочесть не удалось и, таким образом, принадлежность его пока не установлена.

На обагренные кровью, перепаханные снарядами и минами берега Великой, Сороти, Синей пали августовские росы. Артиллерийская канонада отодвинулась на север — за Псков, на восток — за Великие Луки. Но стрельба на обожженной земле не прекращалась. Это утверждали «новый порядок» команды айнзатцгруппы «А» полиции безопасности, охранные войска, специально предназначенные для «замирения» тыла.　

Но «замирение» не наступало. В голубом озерном крае вспыхнули огни партизанских костров. Росло, ширилось их пламя. В ожесточенных