Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов Страница 2

В память о нем, в честь его ежегодно в первое воскресенье июля к истокам Синей съезжаются бывшие партизаны, их дети. Люди военные и невоенные. Пожилые и молодые. Сотни, тысячи людей. С флагами и песнями идут они по березовой, липовой и кленовой аллеям к подножию кургана Дружбы… Весь день гудит сосновая поляна.　

А когда заклубится в лесных распадках туман и потянет свежим ветром, на берегах ручья, заросшего желтоглазыми кувшинками, вспыхивают костры. У их яркого огня вспоминают ветераны партизанские засады, лихие налеты на фашистские гарнизоны, бои с карателями. Звучат в разговорах легендарные имена. Иван Захаров… Владимир Марго… Петр Машеров… Имант Судмалис… Мария Пынто… Пантелеймон Конопаткин… Вилис Самсон… Андрей Кулеш… В один вечер можно услышать столько былей, ставших легендами, что ни в одной толстой книжке не прочтешь.　

Спустится на голубой озерный край покрывало ночи. Разъедутся гости кургана Дружбы. И каждый увезет с собой его частицу. Помыслы людей станут чище. Желание идти дорогой героев — горячее. Взор в будущее — яснее.　

Так бывает всегда, когда человек встречается с вечным, нетленным.

Шаги над обрывом

Сердца!　

Да эго же высоты,　

Которых отдавать нельзя.

Василий Федоров

Одноглазый верзила шел по базарной площади, заглядывая в припорошенные снегом сани и возки крестьян. Неодобрительный шепот предупреждал о его приближении:　

— Бус идет.　

— Осторожнее! Одноглазый черт приперся…　

Вильгельм Бус, старший полицейский Себежа, пребывал в хорошем настроении. Сам шеф ГФП (тайной полевой полиции) Венпель похвалил его сегодня. Удалось напасть на след коммуниста Никиты Никифорова, укрывавшего в последние дни секретаря подпольного райкома партии Кривоносова. Теперь, быть может, удастся отличиться. И тогда…　

Бус вздрогнул. Мысли о награде вылетели из головы в один момент. У возка, к которому он подходил, стоял старший лейтенант погранвойск Конопаткин. Нет, нет, ошибиться тут нельзя. Уж кого-кого, а этого пограничника в Себеже хорошо знали.　

Бус схватился за карман. И тут же услышал насмешливое:　

— Оружие вынимать не стоит. Я это мог бы сделать и побыстрее, и раньше, да есть дела поважнее. А сейчас, — в голосе пограничника звучали стальные нотки, — немедленно проваливай отсюда, гадина, и запомни: донесешь сразу — завтра будешь лежать в гробу. Попозже — можешь. Соври, как умеешь.　

— Мы еще встретимся, — выдавил из себя предатель, пытаясь держаться непринужденно.　

— Не беспокойся — встретимся.　

Десятки глаз настороженно наблюдали за этим поединком. Бус, грязно выругавшись, поспешил прочь с базара. Человек в полушубке, перетянутом армейским ремнем, неторопливо зашагал в противоположную сторону.

За углом полуразрушенного двухэтажного строения Конопаткин ускорил шаги. Почти сразу его догнали легкие санки. Правил ими пожилой высокого роста крестьянин. Остановив резко бежавшую лошадь, он разгладил левой рукой пышные усы и степенно проговорил:　

— Чуть не попал, как кур во щи. Я уж и лимонку приготовил. Думал: трахнешь ты одноглазого черта, начнется переполох — подбавлю паники.　

— Буса не минет наша пуля, а рисковать зря нам с тобой, Иван Федорович, не годится, — сказал Конопаткин, поудобнее устраиваясь в санях. — Поехали…　

— Говоришь, не годится, а зачем сам на базаре в открытую решил показаться? Знаешь ли ты, что за твою голову комендант Мюллер обещает целый хутор отвалить?　

— Знаю, но иначе не могу. Надо, чтобы народ знал о нас.　

…Война застала Пантелеймона Петровича Копопаткина на новой государственной границе. В первых боях старший лейтенант был ранен. Укрыли местные жители. Оправившись от ранения, Конопаткин поздней осенью 1941 года подался в Себежский район, где до войны прослужил на границе десять лет. Тут он знал каждую лесную тропку.　

Появление вооруженного пограничника средь бела дня в деревнях производило огромное впечатление. Уверенно и спокойно, будто прибыл он докладчиком из Себежа в мирные дни, рассказывал старший лейтенант жителям о положении на фронте, призывал к сопротивлению, предостерегал малодушных от неверных шагов. Затем исчезал, успев незаметно для всех договориться с надежными людьми о новой встрече.　

Часто ищейки тайной полевой полиции появлялись в населенных пунктах вслед за Конопаткиным.　

— Был пограничник? — яростно кричал их предводитель на крестьян.　

— Был, пан, был, — дружно отвечали жители. — Пришел, погрозил пистолетом и ушел.　

— Куда?　

— Известно куда — в лес.　

Ячею за ячеей плел Конопаткин разведывательную сеть в оккупированных деревнях под Себежем. Укрывался же не в лесу, а «держал штаб-квартиру», как любил он говорить, у надежных людей. Вот и сейчас направлялся в Аннинскую школу, где нашел приют у четы учителей Федоровых.　

Как в бою среди храбрых бывают наихрабрейшие, так и в незримой борьбе советских патриотов в тылах фашистских войск были надежнейшие из надежных. К ним, бесспорно, принадлежали Иван Федорович и Марфа Лукьяновна Голубевы — крестьяне себежской деревушки Белогурово. Настоящие люди села, искренне верившие в радость свободного труда, они, когда пришел враг, несмотря на пожилые годы, стали в один боевой строй с сыновьями. Старший сын Голубевых, Федор, воевал на фронте, младший, Михаил, — в партизанском отряде…　

Дорога, на которую вскоре свернул с большака Гнедко, углубилась в лее. Короткий зимний день приближался к зениту. Неожиданно выглянуло солнце. Снежная белизна отдавала теперь синевой, сверкала сказочными блестками на деревьях.　

— Может, поближе подкинуть? — натянул вожжи Голубев.　

— Не нужно. Домой возвращайся. А я тут загляну в одно местечко да тоже в штаб-квартиру подамся. Записку с мельницы передашь связнику группы Володина, — они там все народ военный, разберутся в цифрах да значках на схеме. Оставшиеся листовки заберет у тебя, — Конопаткин насмешливо прищурился, — старшина волости Лещев.　

— Прокофий Лещев? — удивленно переспросил Голубев.　

— Собственной персоной, — подтвердил Конопаткин. — Есть такая поговорка: Федот, да не тот. Вот и Прокофий Иванович Лещев не тот, за кого все его сейчас принимают. Ясно? Ну и хорошо. А теперь не мешкай, Иван Федорович, поезжай до дому.　

— А ты поосторожнее, Петрович, с маслом-то, — попросил Голубев, передавая пограничнику узелок с двумя большими кругами деревенского масла, обернутыми в чистые тряпицы…　

«Одно местечко», куда собирался заглянуть Конопаткин, было полотно железной дороги, а в кругах масла, сбитого Марфой Лукьяновной, находилась взрывчатка. Один из себежских подпольщиков, работавший на станции, предупредил: из Резекне в направлении на Новосокольники должен сегодня проследовать через Себеж эшелон с цистернами горючего. В ожидании специальной команды он пока стоит на латвийской станции Зилупе. Передавать сообщение об эшелоне с важным грузом в группу партизан Володина было уже поздно, и Конопаткин решил попытать удачи в одиночку.　

Дойдя до цели своего похода, он не сразу взобрался на насыпь,