Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов Страница 5

Женщина шла в Ленинград. Если бы она сказала кому-нибудь об этом, ее сочли бы безумной. Прошло уже больше месяца, как по улицам Минска прогрохотали фашистские танки. В белорусских селах и городах, встречавшихся на пути, репродукторы хриплыми, пьяными от восторга голосами сообщали о «последних днях большевистской цитадели на Неве». Геббельсовские пропагандисты на все лады расписывали, как был поставлен на шоссейной магистрали столб со стрелкой-указателем: «На Петербург — 13 километров». А женщина упрямо шла к Ленинграду. Страшно было лишь за сына, Игорек шагал рядом, маленький, беззащитный.　

Палило солнце, гремели грозы, нудно плакало небо холодными дождями — мать с сыном продолжали свой путь. Они проходили по местам, где черными трупами стояли на земле искореженные артиллерийским огнем деревья, мимо еще теплых пепелищ.　

Тревога была постоянным спутником Олениных. Она впивалась в материнское сердце при каждом взрыве, при каждой встрече с фашистами. Однажды их путь чуть не окончился трагически. Случилось это под городом Слонимом. Гитлеровцы остановили группу беженцев, и начался обыск. Высокий и тонкий, как жердь, фельдфебель, обыскав Игоря, неожиданно спросил по-русски:　

— Кто есть твой папа?　

На какой-то миг Оленина онемела, но успела после слов сына «мой папа» громко сказать:　

— Инженер.　

Когда фашисты ушли, спросила:　

— Ты что, Игорек, хотел ответить солдату?　

— Мой папа комиссар!　

Попросила:

— Никогда, сынок, не говори им этого слова. Иначе убьют нас с тобой…　

…Они расстались в пограничной крепости Осовец за три недели до начала войны. 30 мая 1941 года Василий Максимович Оленин, назначенный комиссаром авиационного корпуса, уезжал к новому месту службы. Мария Федоровна с восьмилетним сыном на время осталась в крепости.　

— Ну что приуныла? — успокаивал Оленин жену. — Десяти дней не пройдет — приеду и заберу вас к себе.　

Судьба распорядилась иначе. Гитлеровцы бомбили крепость в первый же день войны. Поздним вечером коменданту крепости удалось эвакуировать часть семей. Вместе с ними Оленина на грузовой машине добралась до Белостока. А дальше начались мытарства.　

Как-то под Полоцком она подобрала сброшенную с самолета листовку — кусочек серой бумаги. Строчки листовки, отпечатанной в ленинградской типографии, утверждали: держится Ленинград.　

В ту ночь Мария Федоровна долго не могла уснуть. Воспоминания теснились, наплывали бессвязными обрывками сновидений.　

…Пенит волжские воды пароход. Всматриваясь в живописные, уплывающие назад берега, стоит на палубе девушка. Это она, Маша Андреева. Не простая пассажирка, а одна из группы передовиков ленинградских предприятий. Едут же они в районы социалистического строительства Поволжья. Такую поездку-премию в 1930 году организовали Ленинградский облпрофсовет и редакция газеты «Смена».　

…Звонкие песни. Смех. Кругом кумач, флаги. Идут молодые работницы в красных косынках по улицам Ленинграда. В центре — хохотушка. Это она, швея-мотористка с «Володарки» — так подружки свою фабрику называли. Тогда же, возвращаясь с первомайской демонстрации, и сфотографировалась на память. Любительский снимок, а больше других нравился ее суженому Васильку Оленину, слесарю с «Треугольника». Когда мобилизовали по спецнабору в армию, фотографию с собой взял… А не сон ли это, приснившийся в круговерти жизни, когда сердце гложет неизвестность?　

Вздрагивала Мария Федоровна, молча плакала, прижимая к себе сына. А он безмятежно спал на соломе.　

5 сентября 1941 года Оленина с сыном вышла на Ленинградское шоссе около города Опочки. На дорожных столбах, на стенах городских зданий пестрели приказы военной комендатуры, запрещавшие гражданским лицам хождение по дорогам и перемещение из города в город без особого на то разрешения. За нарушение — расстрел!　

…Начальник районной управы недовольно посмотрел на Оленину и, переводя взгляд на Игоря, одетого в рваную женскую кофту, строго спросил:　

— Так, говоришь, и мать и муж в Ленинграде проживают, мужик на Путиловском работает?　

— Так точно. Инженер Андреев. — Мария Федоровна старалась говорить уважительно, но без волнения. — А я у сестры в Белостоке гостила.　

— Вот и догостилась. Ну ладно, — махнул рукой начальник управы, — возьму. Будешь в квартирном отделе работать.　

Среди беженцев, осевших в Опочке, была еще одна жена командира Красной Армии, чья одиссея напоминала испытания, выпавшие на долю Олениной. Двадцатилетняя Аня Чугурмина тоже пришла к берегам Великой от самой западной границы. Ранним утром 22 июня командир роты противовоздушной обороны лейтенант Алексей Чугурмин забежал на минутку домой. Только и успел сказать:　

— Аннушка, война! Я опять к своим хлопцам. А ты, коли что, к родным в Опочку. Береги себя и Валюшку.　

Дочери Чугурминых было тогда чуть больше месяца. На другой день фашистская бомба накрыла дом, где жил лейтенант с молодой женой. По счастливой случайности Ани с ребенком в это время дома не было…　

Жена генерала. Жена лейтенанта. Не зная друг друга, они шли на восток где-то одна за другой, как две волны, гонимые к берегу штормом. Если бы на том страшном пути им сказали: «Пройдет немного времени, и вы, пребывающие ежеминутно в страхе, станете солдатами незримого фронта — разведчиками в стане врага», они не поверили бы. А стали. Дорогу эту «в жутком грохоте огненной битвы» подсказала и Чугурминой и Олениной двоюродная сестра Ани — Рая Гаврилова, студентка педагогического института, приехавшая к матери на летние каникулы. Гаврилова выросла в Опочке. Девчонкой она любила под вечер выбегать на шоссе и смотреть в сторону, где, как рассказывала мама, «за холмами и озерами, за речками и перелесками стоит у моря город дедушки Ленина». Была у нее заветная высотка с пятью березками на вершине. Заберется туда и любуется, как по ленте шоссе гонят гурты скота в Ленинград. А то нет-нет и автомобиль мелькнет в облаках пыли. Рая завидовала и гуртовщикам, отправлявшимся в неблизкий вояж, и шоферам, мечтала: «Вот бы и мне с ними…»　

Даже учась в старших классах средней школы, она по-прежнему частенько навещала пригорок у шоссе. Сюда нередко долетали с запада морские ветры. Они тревожили душу, манили в неизведанное. Возвращалась Рая с таких прогулок возбужденная, радостная. Допоздна у домика Гавриловых звенело:　

Шагай вперед, комсомольское племя,　

Шути и пой, чтоб улыбки цвели!　

Мы покоряем пространство и время,　

Мы молодые хозяева земли…　

И вот они стоят, «молодые хозяева земли» — Рая и еще несколько опочанок, — на пригорке. Нет, не стоят, а в каком-то колдовском оцепенении жмутся к березкам. А по шоссе на Ленинград движутся фашистские танки и идут, второй день катятся чужие машины. В кузовах — здоровые, улыбающиеся, что-то орущие гитлеровцы. За их плечами в лучах палящего солнца поблескивает сталь автоматов.　

— Силища-то какая… — растерянно шепчет одна из девушек.　

Фашисты заняли Опочку