Бывшая кавказца. Верну в свой грешный мир - Иман Кальби Страница 4

Грудь тянет. Вроде, до месячных еще далеко, а ощущение какое-то плаксиво- раздрайное.

В этих чувствах и проваливаюсь в сон…

Чтобы встретить утро и… свое пробуждение звонком в дверь…

Глава 4

Звонок врывается в мой сон, как удар током.

Я подскакиваю на кровати, сердце колотится где-то в горле, и несколько секунд не могу понять, где я. Эта безликая квартира-инкубатор сводит с ума отсутствием ориентиров — ни часов, ни телефона, ни единой зацепки за реальность. Только белые стены, стерильная чистота и ощущение, что меня здесь выдерживают, как дорогой сыр в погребе.

Вчера врач сказала, что за мной приедут. Сегодня?

Смотрю на электронные часы на панели кофемашины. Восемь утра. Воскресенье…

Звонок повторяется — настойчивый, короткий... Снова и снова. Таким звонком мог звонить только один человек в мире. Тот, кто теперь не просит, только требует.

На мне дурацкая пижама, в которую меня облачили «заботливые» руки ассистенток. Шелк, цвет слоновой кости, сорочка на тонких бретелях и легкие штанишки. Удобно. По-домашнему. Совсем не для встречи с дьяволом, но… и не для простых смертных… Домашний шик, нарочитый и показной… Так, наверное, ходят по своим хоромам идеальные «трофейные жены», но я не жена. Я… подарок…

Бежать переодеваться? Джинсы хотя бы напялить? Значит, признать, что я ждала. Что мне важно, как я выгляжу в его глазах. Что я до сих пор…

Плевать.

Я накидываю халат прямо поверх пижамы, на ходу завязывая пояс, и распахиваю дверь.

Он стоит на пороге.

Один. Без свиты, без квадратного Керима. В идеально сидящем темно-синем пальто с капельками утреннего тумана на плечах. Под пальто угадывается дорогой костюм — угольно-серый, безупречный. От него пахнет морозной свежестью, дорогим парфюмом с нотами бергамота и табака. Удивительно… Я узнаю этот запах, хоть и знаю, что сейчас это что-то дорогое и селективное. Такого не было тогда, когда мы встречались…

Пять лет. Пять лет я не видела его так близко.

Он окидывает меня взглядом. Спутанные после сна волосы — моя гордость, моя белоснежная копна — сейчас напоминают воронье гнездо. Бледное лицо без грамма косметики. Этот нелепый халат поверх пижамы. Я знаю, как я выгляжу. Как женщина, которую застали врасплох.

И плевать. Не получилось идеальной глянцевой картинки, под которую меня шлифовали. Не в моих интересах сейчас высказывать свой протест, но внутри зреет острое желание показать свое фи… Хотя бы завуалированно. Вот такая я. Казачка…

Усмешка трогает уголки его губ. Медленная, ленивая, собственническая.

— Доброе утро, Алина, — всегда любила спать допоздна…

Голос — низкий, с хрипотцой, от которой у меня всегда внутри включался режим «таю». Включается и сейчас. Предательски.

Не спрашивая разрешения, он переступает порог. Я машинально отступаю, пропуская его. Он проходит вглубь квартиры так, словно бывает здесь каждый день. Каблуки его дорогих ботинок цокают по паркету с пугающей уверенностью. Останавливается в центре гостиной, оглядывается, потом его взгляд снова возвращается ко мне. Изучающий. Раздевающий. Парализующий.

— Допоздна? На часах только восемь… Мне на работу не нужно…

— Счастье свое проспала, Алина, — продолжает подкалывать, — И это все, во что тебя одели? — спрашивает он, словно речь идет о бракованном товаре, который плохо упаковали.

Я молчу. Ком подступает к горлу.

Чувствую себя неуверенно…

Он проходит на кухню, садится за стол. Садится по-хозяйски, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу. И смотрит. Молча. Долго. У меня возникает ощущение, что под его взглядом халат сейчас просто испарится, оставив меня голой. Что кожа покроется ожогами от его зрачков…

Я стою на пороге кухни, вцепившись рукой в дверной косяк так, что костяшки белеют. Чувствую себя мухой, попавшей в паутину. Чем больше дергаешься — тем сильнее запутываешься.

— Пойди переоденься, — он небрежным движением кидает на стол пакет. Матовый, непрозрачный, с логотипом какого-то бренда нижнего белья. Названия я не знаю — в моей жизни не было места таким покупкам.

Ноги сами несут меня к столу. Я беру пакет, запускаю руку внутрь, пальцы касаются чего-то непозволительно тонкого, почти невесомого. Вытаскиваю…

Тряпка.

По-другому это назвать нельзя.

Кружево, вернее, его жалкое подобие, какие-то веревочки, прозрачные вставки. Я разворачиваю это безобразие, и меня передергивает. Это даже не белье. Это две дырочки и веревочка, призванные подчеркнуть то, что нужно подчеркнуть. Спереди еще более-менее — кружево, полупрозрачный шелк. А сзади… Сзади ничего. Полное отсутствие ткани. Ягодицы будут открыты полностью. Абсолютно. Это даже не стринги — это вызов. Это порнография, сшитая в ателье.

Я поднимаю на него глаза. В них — ледяное ожидание и тень насмешки. Он знает, что я скажу. Он ждет моей реакции, как режиссер ждет удачного дубля.

— Нет.

Слово вылетает само. Тихое, но твердое.

— Что — нет? — в его голосе появляются опасные нотки. Брови чуть приподнимаются.

— Я не переоденусь. — я комкаю эту пошлую тряпку в кулаке, чувствуя, как кружево впивается в ладонь. — Это не белье. Это… Это непотребство.

Он медленно поднимается из-за стола. Я слышу, как скрипит стул. Как его шаги приближаются. Он подходит ко мне вплотную. Так близко, что я чувствую жар его тела сквозь халат. Запах. Тот самый, от которого у меня всегда сносило крышу. Он вынимает комок кружева из моего сжатого кулака. Его пальцы касаются моих — мимолетно, но по коже бегут мурашки. Он расправляет белье, рассматривает его со всех сторон, словно видит впервые. Или словно оценивает товар.

— Непотребство, говоришь? — усмехается уголками губ. — А мне нравится. Ткань хорошая, кружево ручной работы. Но выбор за тобой, Алина.

Он делает шаг назад. Скрещивает руки на груди. Смотрит сверху вниз.

— Тогда будешь голой.

Воздух в легких заканчивается. Я чувствую, как расширяются зрачки.

— Что?

— Раздевайся, — он кивает на мой халат, потом на пижаму под ним. — Прямо сейчас. Если тебя не устраивает упаковка, будешь товаром без упаковки. Меня, в принципе, оба варианта устраивают. Я же видел. Мне в целом понравилось. Хочу оценить, как тебя для меня подготовили…

Я застыла. Смотрю на него и не верю. Неужели он серьезно?

Он серьезен. Абсолютно. В его черных глазах — ни тени сомнения или шутки. Это проверка. Первая проверка на прочность. И унижение… Сломается — не сломается. Уступит — будет стоять до конца. Он всегда так играл — загонял в угол, чтобы посмотреть, как я буду выбираться. Раньше ему нравилась моя непреклонность и упертость… Что-то подсказывает, что сейчас они ему не нужны…

— Как мой брат? — выдавливаю я, потому что молчать и просто стоять