Большая птица не плачет - Татьяна Николаева Страница 18

— Ты уже дважды спас мне жизнь, — тихо проговорила она.

— Они бы тебя не убили, — проворчал охотник. — Ты ведь намного сильнее.

— Если бы они хоть раз меня задели, ножом или камнем, я бы ничего не смогла сделать, — возразила она. — Моя сила — это земля. Горы, камни, почва. Стихия подчиняется мне, но взамен берет мою собственную силу, и если я хотя бы немного ослабну, стану колдовать уставшей, голодной, раненой — не просто лишусь воли над ней, но и она меня уничтожит. Выпьет до капли… А ты закрыл меня, даже когда весь род отвернулся от тебя за это. Спасибо, — повторила она и поклонилась по их обычаю, неловко, неуклюже, но тем не менее правильно сложив руки ладонь к ладони.

Мирген раскрыл ее ладонь. Нежная светлая кожа там была обожжена в нескольких местах, будто девушка хваталась за раскаленный меч. Понятно, почему она не могла ничего сделать и потом так быстро прекратила колдовство — вполне резонно боялась собственной опасной силы.

— Меня зовут Мирген. Сын Саина, — добавил он.

— Я знаю, — мягко улыбнулась девушка. — Айя про тебя все рассказала… А я — Зурха.

— Сердце, — эхом откликнулся Мирген, удивившись про себя тому, что сестра позволила кому-то, кроме него, звать ее коротким именем, домашним и ласковым. Обыкновенно она так близко никого не подпускала; впрочем, чему тут удивляться, если юная колдунья обладает удивительным даром так легко располагать к себе. — «Зурхэ» на нашем языке означает «сердце».

— Мои мама и отец родом из Ороса. Но выросла я в Салхитай-Газар. Поэтому неплохо понимаю ваш язык.

Ведьма печально опустила глаза и заправила за уши короткие волнистые пряди. В отличие от всех местных женщин в Салхитай-Газар, что носили разного рода косы — кто одну, кто две, кто — бесчисленное множество, как раньше Айрата, — она собрала их в пучок на затылке и заколола длинной деревянной палочкой. Что-то было особенное в этой нежной, беззащитной прическе: то ли обнаженная тонкая шея и острые торчащие косточки над плечами, то ли короткие локоны у висков, что шаловливо выбивались из гладко зачесанного пучка.

— Твоя семья тебя, наверное, потеряла, — хмуро заметил Мирген. Хотел отодвинуться, чтобы не чувствовать этого головокружительно легкого и сладкого запаха трав и земляники, но не мог себя заставить отдалиться хоть немного.

— Матушка умерла в родах. Отдала свою жизнь за мою. А отца я не знаю. Он от меня отказался. Слишком сильно ее любил и не простил мне… того, что родилась.

— Но ты же не виновата!

— Может быть, — грустно улыбнулась Зурха. — Но так получилось. Он хотел сына, но родилась девчонка… еще и боги забрали жену. Тогда я на него обижалась, а теперь понимаю: он сам был обижен на богов, но на Небо нельзя обижаться, иначе всю жизнь будешь жить под тучами. Поэтому невольно перенес свою злость на ребенка.

— Как же ты росла?

— Вот так и росла. Все по чужим людям. Рано или поздно они меня отдавали или прогоняли. Когда свои дети рождались, когда голод был, когда болезнь — кому нужен лишний рот? Когда мне минуло девять, меня взял к себе шаман. Он людей лечил, от смерти спасал, заговаривал дождь и жару, открывал вместе с другими Небесные врата. Но он был слеп и, если не говорил с духами, то совсем ничего не мог сам. Я о нем заботилась. В доме прибиралась, еду готовила, бороду ему расчесывала, — Зурха невольно хихикнула, вспомнив свое детство в таежной избе. — Он научил меня чему-то из своего мира. Познакомил с горами… такими, какие они на самом деле. Тогда я и узнала в себе силу земли.

Мирген не знал, как к ней относиться, но странное чувство, объединившее в себе жалость к брошенному ребенку, нежность к заботливой девочке и восхищение сильной и смелой девушкой, оказалось приятным и теплым. Он протянул руку, поднял широкий рукав дэгэла и вышитой рубашки, и в лучах полуденного солнца заискрился всеми оттенками от нежно-розового до глубокого синего шлифованный аметист.

— Знаешь, что это?

— Конечно, — от охотника не ускользнул слабый проблеск радости в ее грустном взгляде, и он понял, что она не врет. — Это оберег дедушки Бхагавана. Он говорил, что аметист дает простому человеку мудрость, а мудрого приближает к Небу.

— Он говорил — мол, отдай птице, когда встретишь ее. Зачем он меня путал?

— Ничего не путал, — спокойно отозвалась девушка. — Птица — это я.

Глава 7

Отвергнутые и проклятые

Аметистовый оберег так и остался у Миргена: Зурха обрадовалась, увидев весточку от своего названого деда, но попросила охотника оставить браслет у себя, вполне резонно боясь, что тот соскользнет с ее изрядно похудевшей руки. Мирген согласился; согласиться с ней было на удивление легко. Немного подремав в тени и дав отдохнуть другим, он пошел готовить лошадей, с неудовольствием заметив, что день уже ползет к концу. Неизвестно, сколько времени прошло: то ли он так умаялся и долго проспал, то ли за разговором полдня пролетело незаметно, но тем не менее, жаркий полдень постепенно превращался в прохладный и мягкий вечер.

Лето только вступало в свою пору, и ночи царили еще холодные. В преддверии темноты по земле потянулись длинные тени, узловатые и изогнутые деревья с протянутыми в разные стороны ветками сделались похожи на древних чудовищ с когтистыми лапами. Птицы смолкли, ветер уснул, свернувшись в овраге у реки, и каждый шаг, каждый скрип можно было уловить издалека. В такой тишине хотелось говорить исключительно шепотом и двигаться бесшумно и мягко, чтобы не потревожить нечто куда более страшное, чем безмолвие замершей тайги.

Луна, однако же, ярко блестела, давая на узкую тропу достаточно света. Они снова ехали цепочкой втроем, и Зурха держалась в седле перед ним намного увереннее, но подъем и вправду был не из простых. Крупные камни выворачивались из-под лошадиных копыт, с грохотом улетая вниз, трава скользила от росы, колючие ветки так и норовили хлестнуть в лицо. За каждым кустом слышались шорохи, вздохи и потрескивания, но ничего чужого в этом не было: старики говорят — хранители спят и ворочаются во сне. Бояться не стоит — надо просто и с уважением пройти мимо. Дорога петляла среди замшелых валунов, то выскакивая на почти ровную поверхность, то норовя свернуть в болото, и приходилось вылезать из чавкающей грязи по мокрой