Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 46

Габриэле Мюнтер в Цюрихе. Начало 1915 г.

Вырванный из сна

В высших кругах [России ожидают] совершенно определенно войны этой весной. <…> Я так сильно чувствую в этом руку дьявола, что мне становится холодно. Грязные последствия оставят зловонный след по всему земному шару. И… горы трупов.

Кандинский в письме Францу Марку

Мрачные предчувствия Кандинского на 1913 год не были беспочвенными. В июне на пороховой бочке Балкан разразилась война, предтеча более поздней катастрофы ХХ века.

28 июня 1914 года в Сараево Франц Фердинанд[353], наследник престола Габсбургов, и его супруга Софи[354] были застрелены в день своей свадьбы молодым националистом из боснийских сербов Гаврило Принципом[355]. Девятнадцатилетний парень был членом националистической организации «Черная рука», стремившейся объединить всех южных славян в единое национальное государство под началом Сербии. Лидеры этой сети опасались, что реформаторские планы эрцгерцога девальвируют их призывы к созданию «Великой Сербии», в состав которой вместе с Боснией и Герцеговиной должны были войти территории, аннексированные Австро-Венгрией в 1908 году.

Теракт послужил прелюдией к началу Первой мировой войны, которая разрушила большую часть Европы, привела к массовому бегству и изгнанию, унесла жизни почти 17 миллионов человек и посеяла зерно Второй мировой войны.

Через несколько недель после двойного убийства Вена, подозревая, что его вдохновители находятся в Белграде, настаивала на нанесении ответного удара и предъявила Сербии ультиматум, зная, что некоторые его пункты подрывали суверенитет Белграда. Пока продолжались дипломатические переговоры по урегулированию «июльского кризиса», проводились первые частичные мобилизации, а 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Россия заверила Сербию в поддержке в случае военной эскалации, а Германская империя, в свою очередь, пообещала Австро-Венгрии безоговорочную верность союзу.

Обмен депешами, которыми в последние дни перед войной обменивались двоюродные братья Вильгельм II[356] и царь Николай II[357], не принес смягчения ситуации. Оба ссылались на то, что механизм мобилизации остановить невозможно, но исходили из того, что воевать друг с другом они не будут. Однако 1 августа эти бумаги превратились в макулатуру. Ранним вечером посол при царском дворе Фридрих Пурталес[358] вручил ноту об объявлении Германией войны России. В следующие дни немецкие войска вторглись в Люксембург и Бельгию, Франции была объявлена война. Великобритания стала участником войны 4 августа. Пожар разгорался и перекидывался на другие страны.

В Бонне ночью с 1 на 2 августа Элизабет и Август Маке молча стояли у окна, когда королевские гусары на лошадях с зажженными факелами в руках пронеслись мимо их дома, распевая: «Должен ли я, должен ли я уехать из города». Шесть дней спустя Маке, одетый в военную форму, сел в украшенный гирляндами поезд, отправлявшийся на фронт. «В Париж на соревнования по стрельбе!», «До встречи на бульваре» – такие фразы, написанные белой краской, вероятно, красовались и на вагонах 9-го Рейнского пехотного полка, к которому Маке был приписан со времен службы в армии в качестве резервиста. В своих воспоминаниях его жена пишет, что в тот вечер у окна она почувствовала, что ему был вынесен смертный приговор, который только ожидал исполнения[359].

Франц Марк получил приказ явиться на место сбора для отправки на передовую. Это произошло в Риде, недалеко от аббатства Бенедиктбойерн. Только в апреле они с Марией переехали сюда, продав дом родителей Марка в Пасинге. На купленном участке земли Франц устроил вольер для своих любимых оленей Ханни и Шлика. «[Он] ходил с таким счастливым лицом, всему радуясь, развешивая картины и уже представляя себе, как мы будем собираться в нашей гостиной и беседовать с нашими друзьями – Кандинским, Маке…», но ее никак не покидало закравшееся тревожное предчувствие с тех самых пор, когда они только готовились к переезду из Зиндельсдорфа[360].

Весть о том, что император собирается направить «добрый немецкий меч» против России, как выразился Вильгельм II, выступая с речью на балконе Берлинского Городского дворца 1 августа, застала Эллу и Василия в Мурнау. Они спешно вернулись в Мюнхен, где многие близкие друзья, такие как Веревкина и Явленский, в одночасье стали врагами государства. Кандинский написал Херварту Вальдену 2 августа: «Вот и все! Разве это не ужасно? Я словно вырван из сна. В душе я жил во времена, когда такие вещи невозможны. Мое заблуждение отнято у меня. Горы трупов, страшные мучения самых разных сортов. <…> Мы все не знаем, что нам делать. <…> Меня не покидает надежда на то, что война не примет ожидаемого размаха»[361].

В письме Вальдену Кандинский намекает, насколько велики беспомощность и отчаяние русских в Германии перед лицом новой ситуации: «Мы все не знаем, что нам делать. Пока ждем, но я думаю – изгнание. И потом – куда? <…> Из 16 лет, что я живу в Германии, я немало времени отдал немецкому искусству. Как я могу теперь снова почувствовать себя здесь чужим?»[362]

Появились страшные опасения, что Германская империя даст предписание русским и гражданам других враждебных стран в течение двух дней покинуть страну, которая давно стала их домом. Это коснулось бы и Робера Делоне, который присоединился к «Синему всаднику», и Пьера Жирье[363], близкого друга Веревкиной и Явленского, чьи работы также были представлены в галерее Таннхаузера.

Такого предписания скорее всего не было. Однако с 31 июля 1914 года вся исполнительная власть перешла в руки военной диктатуры, а это означало, что иностранцы подлежали постановке на паспортный учет и регистрации по месту проживания и могли быть в любой момент взяты под стражу.

В вихре первых дней войны Веревкина и Явленский, как и многие их соотечественники, 3 августа покинули Германию. Поезда были переполнены, в проходах громоздились тюки и чемоданы с наспех собранными самыми необходимыми вещами. Разрешалось брать с собой только то, что можно было унести. Мольберты, краски, картины, все домашнее имущество пара оставила в Мюнхене. Лили и Пауль Клее пообещали присмотреть за вещами.

Целью многих беженцев в эти дни стал Линдау, откуда они переправились на пароме в Швейцарию. Городской архивариус Линдау отметил в своей хронике, что уже в первое воскресенье войны город наводнили толпы спешащих домой иностранцев: