Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 45

По этому же адресу 2 октября 1912 года открылась первая большая персональная выставка Кандинского, на которой были представлены 73 картины, написанные в период с 1902 по 1912 год. Вальден был полон энтузиазма. Для него работы Кандинского представлялись самым сильным, что Европа на тот момент могла предложить. «Композиция II», по его мнению, являла собой выражение гениальности, силы и жизни. Польщенный художник, который так долго чувствовал себя непонятым и недооцененным в Германии, на несколько дней остановился в Берлине, направляясь в Россию с ежегодным визитом к родственникам. Там же он договарился о проведении выставки Мюнтер в следующем году. Вальден планировал организовать первый «Немецкий осенний салон» – выставку с участием самых важных художников международного авангарда. Галерист, став представителем Кандинского и Эллы, сыграл ключевую роль в том, чтобы их искусство получило признание.

Перспектива большой выставки несколько воодушевила Эллу, хотя ее неуверенность в себе не уменьшилась после того, как ее картины были отвергнуты в Кельне. Для нее также не осталось незамеченным то, что Марку не хватало ясной цели в ее новых работах, а некоторые ее живописные приемы вызвали у него сомнение. Франц Марк выразил словами ее собственное ощущение, что она в своем творчестве зашла в тупик.

Элла в октябре написала Василию в Россию о своей первой встрече с Вальденом за ужином в Мюнхене: «Он очаровательный и очень мне понравился, был очень любезен со мной – может быть, он думает, что такое отношение мне необходимо. Он очень хвалил мои вещи, если честно. В определенной степени, конечно. <…> Он сказал, что никогда не видел желтый цвет таким совершенным, как у меня. Кстати, он сказал, что моя личность стала для него таким же теплым желтым цветом»[348]. Похвала, если только она не исходит от Кандинского, вызывала у нее подозрение. Только его неподкупно честному взгляду она доверяла, в то время как со стороны других людей всегда ожидала подвох за одобрительным похлопыванием по плечу или за чрезмерным энтузиазмом по поводу своих картин. Василий ни в малейшей степени не разделял опасений Франца Марка, но видел, что ей не хватало инициативности. Это было заметно уже во время совместных летних недель в Мурнау и усилилось осенью во время его отсутствия.

Он сам будто провалился в глубокую яму после публикации альманаха, в то время как Франц Марк после выхода первого номера кипел от нетерпения и хотел сразу же приступить к работе над вторым, хотя изначально альманах подразумевался как ежегодное издание. Кандинский предлагал набраться терпения: «мое эгоистичное желание: продержаться какое-то время (во всяком случае, лето), чтобы созрели мои дальнейшие мысли. Я совсем сбился с пути»[349].

Недели, проведенные за городом, пошли ему на пользу, он работал над своими большими композициями и импровизациями, а Элла все еще чувствовала усталость и упадок сил. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как при взгляде на ее картину у него вырывался спонтанный возглас: «Гром и молния». Два натюрморта «Тайна» и «Плач» были написаны уже год назад. Сейчас она работала по своим старым эскизам из Рапалло и Севра, потому что никак не могла собраться с духом, чтобы отправиться на поиски новых мотивов. Ее настроение заметно улучшилось только тогда, когда Вальден попросил ее отобрать несколько старых ксилографий для его журнала. Это сняло внутреннюю блокаду, и в короткое время появились пять новых гравюр на дереве. Василий с облегчением отреагировал на это и написал: «Я очень рад, что Вальден так живо и горячо интересуется твоим искусством и что отбор [к выставке] – дело решенное. <…> Я очень рад, что с тобой все в порядке и что у тебя остается мало времени для скуки»[350].

«Скука» была только одной проблемой, другая коренилась более глубоко. Кандинский официально развелся в октябре 1911 года. Долгожданный шаг был сделан, но радость от него полностью угасла в нестабильной обстановке, царившей вокруг «Синего всадника». Был ли он вообще этому рад? Имело ли для него значение, как у нее идут дела, не связанные с искусством? Раньше, когда она просила о помощи, он всегда оказывался рядом. Однако, когда в январе 1913 года она праздновала триумф своей первой крупной персональной выставки в Берлине, на которой было представлено более 80 работ, его не было в галерее Вальдена «Штурм».

В повседневной жизни Элла также чувствовала, что они все больше отдалялись друг от друга. В октябре и ноябре 1912 года она писала ему: «Я чувствую себя одинокой без тебя, беспокоюсь о тебе и знаю, что с тобой мне так же одиноко». Элла задавала один и тот же вопрос: когда он будет с ней таким, как раньше: «Ты хочешь жить целиком в себе и для себя и не думаешь о том, что нужно мне»[351]. Пустота от раза к разу становилась все больше, когда он уезжал в Россию на несколько месяцев. Глубоко в сердце занозой укоренилась обида, что он до сих пор не взял ее с собой и так и не показал ей свою Москву. То же самое повторилось в июле 1913 года, когда он упаковал чемоданы, чтобы наблюдать за ходом строительства своего нового доходного дома на месте снесенного по его распоряжению здания, унаследованного от дяди.

Чуть позже Элла сообщила в письме Василию о своем визите к его первой жене Анне: «Сегодня, как и в прошлый раз, когда ты уехал, она начала с того, что мы должны пожениться как можно скорее…Может быть, у тебя все-таки есть веские причины против женитьбы? Если бы ты мне их проговорил, я бы, вероятно, с тобой, как всегда, согласилась. Но теперь мне снова кажется, что, в сущности, это всего лишь формальность, обусловленная нашей жизнью, и, хотя это и раздражает, все же было бы правильно, и раз мы находимся в таком положении и живем среди таких людей, то должны эту формальность уладить, хоть и с опозданием».

В августе она напомнила ему о документах для венчания, которые он должен получить, пока находится в Санкт-Петербурге. Она увидела плохой знак в том, что он продлил свое пребывание в России. Она тосковала по нему и по лучшим дням, нахлынуло то, чему давно не было места: осознание, что он, с ее точки зрения, долгое время относился к ней невнимательно, черство, несправедливо[352]. Однажды дошло до того, что она собрала чемоданы и просто ушла из