Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 44

Август Маке запечатлеет острым пером в двух карикатурах свое видение того, как соотносились силы внутри «Синего всадника». На более поздней Марк сидит на козлах, Кандинский с нимбом над головой и с альманахом в руке – в карете, Мюнтер восседает рядом с ним. Херварт Вальден, будущий импресарио авангарда, красуется на облучке, в то время как Маке стоит на обочине дороги и смотрит вслед проносящимся мимо него. На другой карикатуре Мюнтер и Вальден отсутствуют, а Маке, стоя на коленях, собирает в совок конский навоз.

Что касается Василия и Эллы, то они заступались друг за друга, но при этом совершенно по-разному. Кандинский заметил, что тон Франца Марка изменился и по отношению к нему, и оба зашли в тупик взаимного непонимания. В его многостраничном письме другу Элла заняла ничтожно малую часть: Марк странно вел себя по отношению к ней – и больше об этом не упоминалось ни слова. Может быть, причиной отчуждения стало то, что Кандинский попросил Марка разработать обложку для роскошного издания альманаха, а в итоге использовал свой собственный дизайн, потому что у него не хватило смелости открыто сказать другу в лицо, что эскиз ему не понравился?

Подобные предположения не нашли отклик в оскорбительном письме Марка. В своем длинном ответе Кандинскому он написал, что напился до чертиков и почуял проблемы и вызов там, где их нет. Маке же он написал следующее: «Кандинский полностью отрицает, что причиной разногласий между ним и мной является исключительно и абсолютно оскорбленное тщеславие Мюнтер, о котором говорим я, вы и (у нее за спиной) он сам, относясь к ней как к стулу…Если Кандинский будет настаивать, я останусь с “Синим всадником”. Дело в том, что мы, в сущности, не так уж и плохо уселись в седло. Но, говоря по правде, большого желания у меня к этому нет»[343].

Кандинский, как преданный подкаблучник, всего несколько дней тому назад вопрошал, почему Элла не была принята на выставку Зондербунд в Кельне, где Маке был членом отборочной комиссии. Для Кандинского подобное отношение являлось выражением скудоумия и признаком того, что мужчины снова и снова отодвигали женщин и сомневались в их художественных способностях. Возможно, из-за этого он отозвал с этой выставки свои картины. Другу Марк предложил заступиться за Эллу, однако за его спиной все насмехались над тем, что положение Габриэле Мюнтер явно пошатнулось.

Элла сама взялась за перо, чтобы разрядить напряженную обстановку, но это не улучшило ситуацию, наоборот, сделало ее только хуже. Ее длинное письмо Франц Марк передал Марии, а та его переправила Маке с припиской: «У вас есть слова для этой Мюнтеровской чепухи? Бедный Кандинский! Со мной в жизни не случалось ничего более глупого, чем это. <…> Я даже не представляю, как можно продолжать поддерживать отношения. Если бы не “Синий всадник”, мы бы сразу закончили общение, потому что такое просто нельзя терпеть»[344]. Мария как обычно была полностью солидарна со своим мужем и отдала Эллу, которая надеялась на понимание и открывала душу, на растерзание Бонну.

В своем письме Элла говорила о замеченных ею на заседании редакции в Мурнау скрытых шутках над Кандинским и о фальши, с которой там встретили ее. Свою бурную реакцию на просьбу Кампендонка Элла объясняла важностью причины, руководившей ею: если Маке почувствовал себя обиженным из-за нескольких строк в пакете с картинами, то почему он ничего ей не сказал? Для нее подобное отсутствие искренности стало таким же знаком неуважения, пренебрежением к ее личности, как и сплетни за ее спиной; подлость, ложь и ссоры причиняют ей больше вреда, чем можно было бы подумать; она не носорог с толстой шкурой, за грубым фасадом скрывается чувствующий человек[345].

Картина «После чая II», написанная весной 1912 года, отражает сложившуюся на тот момент ситуацию. На ней изображен визит торговца произведениями искусства Ханса Гольтца и его жены на Айнмиллерштрассе. Пока Кандинский и Гольтц оживленно беседуют, жена последнего неподвижно и молча стоит позади них, а другая женщина, внешне напоминающая Эллу, с грустным видом жмется к стене у окна в стороне от группы.

Василий Кандинский и Габриэле Мюнтер в их мюнхенской квартире. 1913 г.

Отчуждение

Отношения с людьми – тяжелая, зачастую отвратительная ноша. Надо иметь много смелости, чтобы снова не сбежать в одинокую башню.

Василий Кандинский

Интенсивная работа над альманахом и двумя выставками «Синего всадника» оставили след в отношениях между Эллой и Василием. Любовная связь в этот период все больше и больше превращалась в сотрудничество. Пылких любовных признаний в переписке стало меньше; хотя тон остался таким же интимным, как и прежде, но со стороны Кандинского он скорее напоминал дружеский. Тематика писем вращалась вокруг организационных, общественных дел, хотя Кандинский подчеркивал, что в душе у него ничего не изменилось. Элла пожаловалась на то, как формально он пишет, а Василий ответил ей: «Ты чувствуешь себя обиженной и “оскорбленной” в тех случаях и в те моменты, когда в тебе не должно быть и следа таких чувств. <…> Пожалуйста, оставь свои сомнения и не думай, что… я считаю тебя такой»[346]. Несмотря на то, что он защищал ее в то время, в этом ответе звучит эхо обвинений Эллы в гиперчувствительности их коллегами.

Разногласия с Марком и Маке всех измотали. Но в мае, к моменту выхода альманаха, по крайней мере с супругами Марк, напряженность в некоторой степени сгладилась. С другой стороны, отношения с Августом Маке оставались сложными. Окончательный разрыв с ним произошел спустя почти год, 21 марта 1912 года, когда Маке произнес знаменитую фразу: «Вот и все, прощай, Синий всадник, скачи прочь! Между нами пролетела моль!» Францу Марку Маке написал: «Кандинский для меня тихо умер». Сравнивая картины Кандинского с работами Делоне, он заметил: у первого «яркий цвет контрастирует с невероятно сложной, но абсолютно ровной композицией цветовых пятен. Так и хочется заплакать из-за того, что чьи-то надежды не оправдались…Столешница более таинственна, чем все его картины. Они для меня больше не звучат»[347].

Один берлинский галерист считал иначе. Херварт Вальден (настоящее имя – Георг Левин, псевдоним придумала его первая жена Эльза Ласкер-Шюлер) в 1910 году стал соучредителем журнала «Штурм», одного из самых важных изданий экспрессионизма. К сотому выпуску, вышедшему в марте 1912 года, он организовал выставку на вилле на Тиргартенштрассе в Берлине, на которую