Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 43

зеленоглазая булочка с астральным взглядом» – прямо-таки привел в ярость Маке, для которого искусство было все-таки связано с умением, а не с желанием или необходимостью[335]. То, что и Элла также была представлена двумя картинами, и Марии Марк разрешили внести свой вклад, выводило чету Маке из себя, невзирая на их дружбу с семьей Марка. «Как это по́шло, что оба лидера разместили в альманахе произведения своих “амазонок”», – ядовито замечала Элизабет. Август именовал обеих художниц не иначе как «дамами из редакции». Итак, начало было положено, исчезло то воодушевление, с которым Марк всего несколько недель назад отзывался об Элле, милой и скромной коллеге-художнице, которая так хорошо к нему относилась и хлопотала об организации выставок.

Одна из «амазонок» – Элизабет – осталась в стороне от дальнейших заседаний, что еще больше подчеркнуло, как Элла, с точки зрения Маке, бестактно стремилась быть услышанной и продолжала во все вмешиваться. Дискуссии об искусстве продолжались до глубокой ночи и не прерывались даже во время прогулок, каждый из мужчин работал над своими текстами, и Элизабет, как и ее муж, видела роль женщины в том, чтобы добросовестно все документировать. Для нее, в пятнадцать лет познакомившейся с шестнадцатилетним Августом Маке, получившей классическое «образование» старшей дочери, включавшее в себя изучение иностранных языков, уроки игры на фортепиано и ведение домашнего хозяйства, дни, проведенные в Мурнау, стали незабываемым событием. Все вокруг казалось ей захватывающим, непрекращающимся праздником.

Для Эллы же, напротив, интенсивное обсуждение вопросов искусства являлось частью ее работы и повседневной жизни с Кандинским. Мария Марк видела в ней то, что, вероятно, было возможным и для нее и от чего она отказалась ради успеха своего мужа, с которым с тех пор безоговорочно отождествляла себя. Даже не присутствуя на заседаниях НОХМ, она написала Августу Маке вечером после скандала: «То, что Явленский и баронесса не вышли из общества, имеет личные, по-человечески вполне понятные причины, которые мы уважаем. Они заявили о своей полной солидарности с нашими намерениями»[336]. Оставаясь в стороне от заседаний, Мария Марк оказывала влияние на своего мужа за кулисами и находила отклик у друзей из Бонна.

Франц Марк, который безоговорочно поддерживал Кандинского в вопросах искусства, оказался меж двух огней. Переписка друзей показывает, насколько возросли в течение следующих нескольких месяцев сомнения Августа Маке в отношении Василия Кандинского. Хотя он, Кандинский, вложил всю душу в этот проект, его разговоры о великой духовности в искусстве стали для публики костью в горле. Марк размышлял, был ли выбранный им путь правильным и не слишком ли высоки были их ожидания. Кандинскому, «азиату», возможно, подходило, что он писал «неправильные, очень интересные, но совершенно непонятные для других людей картины». Сам он, напротив, предпочел бы работать, не думая слишком много о «Синем всаднике» и синих лошадях, и перестал бы заряжать свои картины мистическими смыслами. Это вредило радости созерцания[337]. Конфликт между декоративным эффектом и внутренним содержанием, который Элла предчувствовала в Бонне, проявился.

В переписке между Маке и Марком, в которую усердно вмешивались их жены, Элла все чаще становилась объектом насмешек и презрения. Из «маленькой Мюнтер» она превратилась в «язвительную сучку», «глупую гусыню» и «типичную старую деву самого худшего сорта», которая подчинила Кандинского своему контролю и превратила его в слепо преданного ей подкаблучника.

В разгар кризиса весной 1912 года, после окончания второй выставки «Синего всадника», проходившей в галерее Гольтц, Франц Марк написал своим друзьям в Бонн: «Теперь он [“Синий всадник”] исчез! По меньшей мере его больше нет. В любом случае эта тощая баба наплевала на мою радость от “Синего всадника”. <…> Я готов ее уничтожить»[338].

Этому письму предшествовали оскорбления с разных сторон, которые не афишировались. Август Маке не мог понять, почему его картина «Лютнистка» не была включена в экспозицию Кельнского раздела выставки (как выяснилось впоследствии, это произошло по недосмотру), и в целом был разочарован развеской картин. С его точки зрения, ожидания и реальность явно расходились друг с другом. Он не мог понять, почему его друг Франц так некритично относился к фигуре Кандинского. Он был в ярости от того, что Элла вышла на передний план и от имени Кандинского отклонила его банальную просьбу. При посредничестве Василия несколько работ Маке должны были отправиться на московскую выставку художественного объединения «Бубновый валет». Маке поручил Генриху Кампендонку спросить Кандинского, сможет ли он, будучи русским, вести переписку и позаботиться о сопроводительных документах на перевозку картин в Москву. Кампендонк сообщил, что Мюнтер была вне себя от того, что Кандинского беспокоят такими мелочами, учитывая его занятость более важными заботами. Маке пришел в ярость, когда она вернула ему несколько картин, полагая, что они понадобятся ему для будущих выставок, сопроводив их сухой запиской.

Элла почувствовала, что в семье Маке ее перестали любить и просто не решались сказать ей об этом открыто. Франц Марк осаживал ее во время своих визитов к ним, перебивал ее и не воспринимал ее идеи всерьез. Иногда создавалось впечатление, что Марк просто ревновал, полагая, что никто не может мешать ему общаться с Кандинским, тем более женщина. Франц Марк в переписке с семьей Маке оценивал поведение Эллы как признак повышенной чувствительности и склонности к истерической ипохондрии, поскольку она слишком часто выходила из комнаты, разочарованная тем, что ее воспринимали как помеху. Придуманная мигрень! При этом Кандинскому Марк писал: «Все мы, художники, остаемся одинокими ребятами; каждый страстно предается своим мыслям и вынужден отгораживаться от других, чтобы не потерять себя. Я не думаю, что сейчас кто-то проявляет эту целомудренность сильнее, а иногда и резче, чем фройляйн Мюнтер. Ход, который кажется мне вполне понятным и достойным»[339].

Франц Марк был раздражен тем, что Василий Кандинский так сдержанно отреагировал на его энтузиазм по поводу художников группы «Мост». На Рождество они с Марией были в Берлине и посетили там их выставку. Марк пришел в восторг от сильных работ Эмиля Нольде[340], Эриха Хеккеля[341], Эрнста Людвига Кирхнера[342] и выступил за включение их картин не только в следующую выставку «Синего всадника», но и в альманах. У Кандинского были сомнения: работы этой группы показались ему слишком внешними, слишком предметными и импрессионистическими. Безусловно, можно было показать их на выставке, но в новаторском журнале он не видел для них места. И хотя Марк вступился, доказывая, что эти произведения не имеют с импрессионизмом ничего общего, зато отражают современную жизнь большого города и, следовательно, полны глубокого смысла и