Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин Страница 3

Каждое поручаемое ему дело ведет прекрасно, не нуждаясь в указке. Заведывая службой связи в армии, поставил ее прочно и надежно. Легко справляется с нею при всех самых трудных положениях и внезапных перегруппировках.

По свидетельству начальников, видевших его в боевой обстановке, храбр и находчив.

В общем — отличный, достоин выдвижения на должность начальника штаба дивизии и командира казачьего полка вне очереди»[21]. Начальник штаба 3-й армии генерал А. К. Баиов подтвердил такую оценку: «Вполне согласен. Очень знающий, энергичный и способный офицер Генерального штаба»[22]. Документ в качестве начальника штаба 2-й Туркестанской казачьей дивизии заверил будущий противник Щепихина по Гражданской войне, а впоследствии Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (в эту дивизию входил полк, который Щепихин принял в командование в 1917 г.).

В августе 1916 г. Щепихин был произведен в полковники. За отличия он был награжден мечами к орденам Св. Станислава 2-й степени и Св. Анны 2-й степени, а также орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Уже в эмиграции Щепихин писал о своем жизненном пути: «Биография, как и каждая биография лица, принадлежащего к служилому сословию, — краткий послужной список, т. е. перечисление занимаемых должностей в армии, мало говорящих для широких кругов о связанной с этими должностями деятельности»[23]. Во многом это справедливо.

В 1916 г. Сергей Арефьевич выразил желание перейти на преподавательскую работу в Новочеркасское казачье училище, но позднее от тыловой службы отказался[24]. С 16 марта 1917 г. для ценза командовал 2-м Уральским казачьим полком, причем добивался назначения именно в казачий полк. Стремясь получить в командование полк (что являлось обязательным условием для последующего производства полковника Генерального штаба в генерал-майоры), Щепихин настаивал, просил задержать другие назначения. Настойчивость офицера в вопросе получения полка была столь велика, что генерал-квартирмейстер Ставки генерал А. С. Лукомский даже просил сделать ему внушение (позднее слово «внушение» смягчили, исправив на «указание») о недопустимости таких действий[25]. Сам Щепихин в ноябре 1916 г. требовал установления строгого порядка назначений, «прекратив совершенно путь личных ходатайств»[26], хотя точно так же задействовал все связи.

Офицеры штаба армии были далеки от политики. О негативных явлениях в воюющей стране Щепихин узнал лишь в период отпуска: «Последний мой отпуск из штаба армии открыл мне глаза на общее внутреннее положение в России. Начинался третий год войны. Естественно, что до армии доходили отголоски тех событий, что происходили по всей России, и мы, штабные работники, вели по этому поводу нескончаемые разговоры. Питались мы, конечно, слухами, хотя при штабе фронта и штабе армии и выходили листки-газеты, но они носили строго официальный характер. В них искать ответа на мучившие нас вопросы не приходилось.

Редко, очень редко до нас доходили так называемые оппозиционные газеты, вроде „Речи“ милюковской или „Русского слова“, да кто-нибудь из проезжавших через штаб лиц „освежал“ наши впечатления рассказами очевидца, причем мы, как слепые, не могли относиться критически к этим повествованиям. Одни брали их на веру, другие, пряча, как страус, свою голову под крыло, отметали все те „инсинуации“, что гуляли по всей России, не оставляя своим разлагающим вниманием даже и членов царского дома… Мы даже склонны были иногда шутить, не изжив еще впечатления от сознания могущества всего государственного строя: поговорят, поговорят наши либеральные круги, да тем дело и кончится, — рассуждали некоторые из нас. Нас нисколько не поражало и то, что говорилось совершенно откровенно: в военных-де кругах нарастает конституционное настроение: что и это не худо, по крайней мере, с головы нашего монарха снимут тяжелое бремя ответственности за всякую мелочь, и это может только укрепить его авторитет. Мы и слухи о готовящемся военном перевороте встречали совершенно спокойно: знали и были убеждены, что при подобном выходе из положения (а выход надо было найти, так идти дальше невозможно) особа государя останется в полной неприкосновенности…»[27]

О своих переживаниях в связи с Февральской революцией Щепихин вспоминал: «Будучи по рождению уральским казаком, я, как офицер Генерального штаба русской армии, с самого начала войны служил на должностях по Генеральному штабу и мало соприкасался со своими станичниками.

Мне только что исполнилось 36 лет, я был физически крепок, обладал значительным опытом и знаниями в своей специальности, — вот почему я так и рвался на самостоятельную и ответственную роль командира полка.

Только что прогремевшая революция меня не смущает: смена власти давно назрела и нами обсуждалась достаточно спокойно и признавалась полезной, дабы благополучно завершить войну.

Штаб 3-й армии, где я служил с самого начала войны, спокойно реагировал на первые раскаты революционной волны: налицо были перед нами все признаки, что дальнейшее течение революции пойдет в тех же спокойных тонах, как и начало.

Правда, штаб армии также отдал дань времени: были организованы комитеты, приступившие к работе над новыми и сложными деталями революционной обстановки. Встречались на пути этой работы небольшие шероховатости, неизбежные во всяком сложном и новом деле, но все улаживалось к общему согласию.

Некоторый диссонанс вносили нахлынувшие в армию агитаторы извне, по-видимому, имевшие какие-то свои, тщательно пока скрываемые цели, но они, по-видимому, не находили отклика в армейской толще и благополучно отбывали восвояси несолоно хлебавши: общий уровень всех служащих штаба армии был достаточно высок, и это помогало хорошо разбираться во всех деталях обстановки.

„Господин генерал“ — вместо „ваше превосходительство“, „да“ и „нет“ вместо традиционных „так точно“ и „никак нет“ — резали привычное ухо кадрового состава, но все это были такие мелочи и пустяки, что за ними трудно было подозревать идущее разложение.

На второй день по отречении государя от престола мне было приказано привести к присяге все команды и воинские части, подчиненные непосредственно генералу-квартирмейстеру.

Начал я с мотоциклетной команды, где, как мне казалось тогда, вольнодумство могло проникнуть значительно глубже и задолго до революции.

Мое положение было до некоторой степени щекотливое по следующей причине: месяца полтора тому назад, когда революцию предвидели лишь единицы, мне пришлось прибегнуть к дисциплинарным мерам в отношении некоторых чинов именно мотоциклетной команды, а именно я перед строем „сорвал“ нашивки с одного плохо отличившегося своим поведением унтер-офицера.

Было темно, и команду построили для принесения присяги в помещении. Подхожу к строю, встречают, как обычно, по уставу.

Мое вступительное слово, разъясняющее цель моего посещения и важность наступившего момента, принято весьма тепло и серьезно.

Присяга прошла благополучно, и вот, проходя по строю, я замечаю на некоторых чинах команды огромные красные банты.

— Почему вы одели