Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин Страница 4

— Чтобы выразить свое сочувствие революции, — был ответ.

— Значит, по-вашему выходит, что кто не имеет этого украшения, тот менее сочувствует, — допытываюсь я… По рядам проходит иронически сочувственный шепот, и смущенный бантоносец сам без моего приказа осторожно снимает бант и прячет его в карман.

Я отхожу перед середину строя и громко, тоном приказа, говорю: „Завтра при процессии политической панихиды по жертвам революции нам всем разрешается нести плакаты и знамена, и тогда можете украшать себя и бантами…“

На другой день я прибыл на парад-панихиду и увидел, что далеко не все солдаты украшены бантами, но плакатов было достаточно, правда, по своему содержанию все плакаты были довольно мирного характера, вызывающих на размышление не было. Это, скорее, была дань моменту — какая-то революционная повинность, как мне доложил начальник команды, человек весьма неглупый и наблюдательный…

Во время самого шествия на могилы, когда пришлось сойти с автомобиля, чины команды весьма трогательно меня оберегали от натиска толпы, оцепив скрещенными руками»[28].

2-й Уральский казачий полк входил в состав 2-й Туркестанской казачьей дивизии, дислоцировался на фронте по Огинскому каналу, а позднее — в районе Молодечно — Полоцк — Вязьма. На новом месте служба весной — в начале лета 1917 г. была не слишком беспокойной. Как отмечал Щепихин, «жизнь полка протекала мирно: казаки бездельничали, пасли своих лошадей и все внимание свое обратили на дела хозяйства: как бы, избави Бог, их не надули, не обвесили.

Мне лично такая жизнь была противна, но она была спокойна. Чтобы занять несколько от безделья казаков, я, в согласии с полковым комитетом, которому тоже начинало претить сплошное ничегонеделанье, при котором казаки надоедали комитетчикам своими нудными приставаниями, чтобы поразнообразить время, составил расписание занятий в пешем строю. Начдив занятия эти утвердил, и мы приступили к выполнению расписания: 3–4 часа в день, по-моему, не могли повредить здоровью казаков…

Кроме строевых занятий мной были организованы широко и беседы офицеров с казаками на темы текущего момента; знакомили их с историей войска и отдельных полков и с бытовой стороной прочих казачьих войск.

Я лично не упускал ни одного случая говорить с офицерами на разные темы, и каждое, самое мизерное, происшествие в полку мной детально обсуждалось в присутствии всего командного состава полка. Это давало мне возможность быть в курсе дела настроений не только рядовых казаков, но и офицеров.

Широко были организованы и развлечения: каждый день на площади местечка играл оркестр полковых трубачей, и все молодое население выходило потанцевать с казаками. Были устроены скачки, городки и прочие состязания на призы. Последние щедро мной выдавались из полковых средств.

Офицеры и казаки участвовали в этих состязаниях на равных основаниях.

Мирная, спокойная жизнь налаживалась»[29].

Блестящей была аттестация Щепихина по должности командира полка, данная 30 июля 1917 г. командующим 2-й Туркестанской казачьей дивизией генерал-майором Ф. Ф. Абрамовым: «Полком командует с 10 апреля [1]917 г. достаточно уверенно и твердо. В боях за этот период полк не был. В хозяйственную часть полка вникает пока мало. Дисциплинированный; с офицерами корректен, в требованиях настойчив. Отличный. Удостаивается зачисления на должность к[оманди]ра казачьей бригады»[30]. Генерал И. З. Одишелидзе по аттестации от 2 сентября 1917 г. считал Щепихина достойным выдвижения на должность начальника штаба корпуса[31].

В июле 1917 г. обстановка в полку осложнилась, тем не менее Щепихин смог удержать часть в подчинении. Следующий непростой период был связан с выступлением генерала Л. Г. Корнилова в конце августа 1917 г. Щепихин вспоминал: «Нам всем предоставлялось избрать путь между Корниловым и Керенским… Но при какой тяжелой обстановке приходилось делать этот выбор.

Все шаги Корнилова против Керенского были выполнены с соблюдением сугубой конспирации, даже от тех элементов, на которые должен был рассчитывать Корнилов. Все дело спасения Родины, как громко несколько окрестили выступление Корнилова руководители его, взяла в свои руки кучка неопытных молодых офицеров Генерального штаба Ставки и фронтовых штабов.

Организация выступления во многом страдала дилетантскими промахами, которые дали себя чувствовать в первые же дни… когда корниловское выступление сорвалось, мы в армии сразу это почувствовали: комитеты начали подымать голову, и ко мне направлены были разного характера запросы.

— Почему господа офицеры снова собираются в отдельный союз?..

— Зачем был командирован в штаб фронта подъесаул Потапов?..

Эти запросы показывали, что комитет был лучше меня информирован в истинных целях этих обоих фактов; но до поры до времени молчал, выжидая, чем закончится вся эта „офицерская затея“.

Если на первый вопрос я по совести мог ответить почти полным незнанием, то по второму я был к этому моменту совершенно ориентирован: прикрыв вызов офицера (Потапова) командировкой на пулеметные курсы, штаб фронта, вернее „союз офицеров“, имел целью использовать собранных офицеров для задач того же, ставшего теперь пресловутым, выступления.

В какое положение ставился и я лично, и особенно Потапов после неудачи корниловской затеи?.. и это у нас, в казачьих частях, где известные грани взаимоотношений казаков к офицерам не были перейдены. Чего же надо было ожидать там, в толще армейской солдатской массы?

Там сразу начали отрывать головы, мстя за мимолетный свой страх перед жестким приказом Корнилова и в то же время опасаясь за будущее свое существование.

Почти одновременно с запросами моего комитета я получил и телеграмму Керенского, на которую надо было как-то реагировать.

И я решил убить двух зайцев.

Передо мной ни на минуту не переставала гореть та свеча, которая, как маяк, освещала пути, по которым я мог и должен был вести тех „наших сыновей“ — по выражению стариков круга, в отношении которых я дал известные обязательства войску своему, Родине.

Я должен их привести на Урал в добром здоровье, как-то лавируя между подводных камней.

Я дал свою подпись под ответом Керенскому, который был мной же составлен так: „Уральский полк осуждает авантюру Корнилова, поднявшего знамя разъединения между командным составом и солдатской массой в тяжелое время, переживаемое фронтом… и мы всецело стоим на платформе Керенского — война до победного конца с сохранением всех завоеваний революции“.

Такая редакция и моя подпись, во-первых, ставили точку над „i“ в нашем отношении к моменту, а во-вторых, подтвердили, что между мной и казаками нет разногласий.

Все были довольны и успокоились.

Корниловское движение как-то прошло мимо нашего офицерства, и оно было задето некоторым невниманием к своей массе и даже пренебрежением: потому и мои офицеры нашли мой ответ Керенскому вполне солидным и правильно отражающим наши настроения: мы от Керенского не отшатнулись в тяжелый для него момент, но не выказали