Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин Страница 2

где собирались повинтить, попеть и немного потанцевать… а наутро снова за работу. Работал я в мобилизационном отделении, но в суть работы вникать не мог: давалась очередная ведомость, которую надо было „спланировать“, т. е. привести в надлежащий, приемлемый для старшего вид и только… на другой день иного сорта работа — проверить, дополнить, пересоставить какие-то таблицы с призывными ратниками и специалистами. Чтобы лежала у меня душа к такой работе, скажу откровенно, конечно, нет, — так отбыл свое дело и с плеч долой… ожидаю покорно следующую пачку… Так как в отделе я был младшим, то и не считался ни заместителем старшего адъютанта, ни кандидатом по занятию этой должности… на положении скорее писаря: ввиду особой секретности всех подобных дел, штабные писаря не допускались к бумагам отделения, а потому надобность в подобном моему „интеллигентном“ труде, безусловно, была. Ни умаляющего мое достоинство, ни тем более унизительного в подобном труде я ничего не находил: ведь шифруют же в Министерстве иностранных дел дипломатические депеши своего патрона молодые чиновники, будущие дипломаты… Надо через это пройти и баста!.. И я трудился. Не скажу чтобы с особым рвением, но и без ворчания и тем более без озлобления и зависти.

Все придет в свое время: через девять лет хочешь не хочешь, а будешь полковник Генштаба, а там видно будет… дорожка проторена не нами, но ясно, что для нас… если, конечно, не будет замечено ничего сверхпредосудительного (пьянство, например, что вообще среди офицеров Генштаба редкость, или не сойдешься с начальством). Но ведь каждый отлично понимает, что я ему поперек дороги к карьере не стою, не могу быть конкурентом, а следовательно, „сам живи и давай жить другим“ — эгоизм первой, самой либеральной степени.

По свойству работ в штабе округа вообще, а нашего, Омского, в частности, как захолустного и степного, приграничного со столь же захолустными государствами, как Китай и Монголия, никакой особой своей мобилизации мы не рассматривали, а вся работа шла на другие округа, поставщиками которых людского материала мы и являлись… это было какое-то расширенное по учету призыва запасных учреждение и все…

Бури политические, что проносились над западом, сюда достигали в сильно ослабленном, разреженном виде, потому на нашей работе почти не отражались. Если на западе было спокойно, то у нас мертвечина; когда же там раздавалось бряцание оружием, то нас засаживали за дополнительную переработку ведомостей, и дело ограничивалось двух-трех-часовым послеобеденным занятием. Вот и все разнообразие в „кипучей деятельности“.

Правда, и тут некоторые пытались втирать очки начальству и засиживались в штабе дольше обыкновенного; но чем были заняты, того никто точно не мог сказать… вид „ревнующего“ к службе сослуживца, к тому же обвесившего свой стол плакатами вроде „время — деньги“ или „сделали свое дело и уходите“, „потеря времени — смерти подобна“ — надписями, ни к чему не обязывающими ни сослуживцев, ни самого автора такой плакатной энергии, — подобная инсценировка никому не мешала и в глаза не била… По крайней мере, не настолько ее пример был заразителен, чтобы находились последователи. Известное разнообразие вносили в нашу жизнь „полевые поездки“ с целью дополнительных рекогносцировок путей в приграничных районах. Эти поездки, помимо своего живого интереса, давали нам хорошую практику в работе Генерального штаба и, кроме того, заслуженный отдых от зимнего сидения в душных канцеляриях. Помню одну, особо интересную, выпавшую на мою долю поездку — с целью разведки сети проходов в горном хребте Ала-Тау: пять из этих проходов были исследованы и нанесены на карту, а два я должен был впервые исследовать и нанести на кроки. Совершенно неожиданно я очутился в роли нашего знаменитого исследователя приграничных горных массивов Генерального штаба полковника Пржевальского[14]: когда-то и он блуждал по этим горным ущельям, где я теперь наслаждался дикой природой, охотясь на маралов, диких коз и баранов, и даже несколько раз мне посчастливилось видеть вблизи и на свободе диких лошадей, носящих имя знаменитого исследователя.

По возвращении с поездки мы, обычно около двух-трех месяцев, работая дома по вечерам, составляли описание своих летних экскурсий, сдавая их в печать — штаб округа ежегодно выпускал очередные номера своего „сборника“, где и находили надежное пристанище наши „маршруты“.

Если бы не притягательная сила этих летних экскурсий, я бы, по всей вероятности, не ожидая трехлетнего стажа, начал бы просить о переводе в Европу: чувство какой-то отчужденности от кипучей деятельности, опасение отстать в своем развитии и знаниях по своей специальности и, наконец, малокультурное существование и, наоборот, наличие личных и имущественных интересов там, в Европейской России, — все это вместе взятое меня тянуло вынырнуть поскорее из „омского болотца“…»[15]

В Омске 26 октября 1912 г. 32-летний капитан Генерального штаба Щепихин женился на 24-летней вдове штабс-капитана новогеоргиевской крепостной артиллерии Александре Киприановне Ерофеевой (урожденной Ефремовой). Супруга будущего генерала родилась в Херсоне в семье подполковника 10 ноября 1888 г. и в 1906 г. окончила киевскую Фундуклеевскую гимназию. Поручителями жениха и невесты были сразу несколько офицеров-генштабистов. Среди них[16] полковники Н. К. Бражников, В. Г. Козаков, П. Н. Шифрин, капитан М. А. Хрущев[17].

Жизнь в Омске Щепихин характеризовал как растительную, далекую от практики военного дела[18]. Амбициозный 33-летний офицер стремился к иным перспективам и, как он отмечал, опасаясь «„проморгать“ большую войну»[19], перешел на службу в Киевский военный округ. Этот округ пользовался популярностью в среде военных интеллектуалов. Считалось, что здесь генштабисты могли расширить свои профессиональные знания под руководством авторитетных начальников. Не последнее место в мотивах Щепихина занимал и карьерный вопрос — офицеры Киевского округа при военном министре В. А. Сухомлинове (ранее — начальнике штаба, помощнике командующего и командующем войсками округа) успешно продвигались на высокие посты в армии. К тому же с этим округом Щепихин был давно связан: здесь он отбывал ценз командования сотней, а затем состоял в прикомандировании к штабу округа. В итоге с января 1914 г. он получил должность обер-офицера для поручений при штабе Киевского военного округа.

Когда началась Первая мировая война, офицеры Генерального штаба из округа в связи с географической близостью получили назначения на Юго-Западный фронт. Щепихин стал временно исполняющим должность штаб-офицера для поручений при отделе генерал-квартирмейстера штаба 3-й армии Юго-Западного фронта. В годы войны служил в штабе 3-й армии.

Командование ценило Щепихина. В июле 1915 г. отмечалось, что к чину полковника офицер «представляется за „блестящую“ организацию службы связи между штабом армии и частями войск и за личную организацию связи 25 ноября 1914 года, под сильным огнем»[20].

В аттестации от 16 июня 1916 г., составленной генерал-квартирмейстером штаба 3-й армии генерал-майором