Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс Страница 14

Разумеется, неизбежно истает вопрос о достоверности этих сведений.

С этой точки зрения сведения Брюса рассмотрели авторы исследования «Гибель царевича Алексея Петровича»: «Укажем на факт в тексте Брюса, который мог отметить только реальный участник событий: упоминание аптекаря Бера, “жившего вблизи”. Дело в том, что имени этого человека нам не удалось найти нигде, кроме как в документах по делу царевича. <…>. Элизабет Геллорп, жившая в крепости, отмечала, что в четверг, 26 июня, она с матерью своею “была у жены аптекаря Бера”. То есть Бер жил в крепости, по-видимому, недалеко от того места, где находилась аптека. <…>. В этой ситуации одного упоминания имени аптекаря в записках Брюса достаточно, чтобы сделать ничтожными все утверждения об их фальшивости»[37].

Имя Бера встречается и в хозяйственных документах, связанных с закупками лекарств.

Совершенно очевидно, что ни второстепенные материалы по делу царевича, ни хозяйственные бумаги не могли быть известны никакому «смышленому книгопродавцу» и вообще никому в Европе того периода, когда Брюс писал свои записки.

Важна и психологическая убедительность рассказа – состояние людей, не привыкших к тайным убийствам и понимающих, в каком страшном деле их заставляют участвовать. Брюс, скорее всего, понял это не сразу. Но вскоре понял. И даже через три десятка лет, восстанавливая ту, русскую реальность, постарался как можно скорее перешагнуть этот эпизод.

Можно предположить, что и негативно-презрительное отношение к царевичу, которое Брюс неоднократно демонстрирует в записках, было подсознательным, быть может, стремлением оправдать деяние, второстепенным, но все же участником которого он был.

Лет через десять после того, как Пушкин, прочитав Брюса, со свойственной ему решительной лапидарностью занес в свою «Историю Петра»: «Царевич умер отравленный»[38], в кругу ему близком неожиданно возник этот сюжет.

Об этом свидетельствует добрая знакомая Пушкина А. О. Смирнова-Россет. Одна из записей содержится в ее дневнике от 3 марта 1845 г.: «Я провела вечер у Вяземского с графиней Нессельроде, Тютчевым. Говорят, что нашли бумаги и письма, ясно доказывающие отравление царевича Алексея Петровича и раскаяние Петра, он посылал денщика за ядом»[39]. В «Автобиографических записках»: «Несколько лет по вступлении на престол императора Николая поручено было графу Блудову очистить рассеянную кипу бумаг, лежащую на письменном столе покойного императора; он нашел <…> записку Петра I генералу, которому поручено было покончить с несчастным царевичем Алексеем. У него болело горло, и аптекарь приготовил лекарство, которое было причиной его смерти»[40].

«Автобиографические записки» создавались через много лет после записи в дневнике, и, соответственно, приведенная цитата – модифицированный памятью вариант все тех же сведений. Дневниковая запись тем более убедительна, что Смирнова зафиксировала и очень значимую по смыслу реакцию присутствующих: «Тютчев говорит, что эта смерть была une terrible nécessité[41]. Князь Павел Гагарин очень справедливо заметил, что такое преступление ничем не оправдывается, что кроме преступления Петр сделал фальшивый расчет. Царевич был шефом оппозиции нововведениям; он мог бы после смерти отца только приостановить ход преобразований, что, может быть, и не повредило бы <…>»[42].

И ориентироваться нужно именно на дневниковую запись. Но во второй записи ценны детали, которые мемуаристка вряд ли могла придумать. Прежде всего, это имя Д. Н. Блудова. Блудов заслужил полное доверие молодого Николая I, составив обвинительный доклад по итогам следствия по делу декабристов. Назначенный статс-секретарем, то есть доверенным чиновником при императоре, близкий к Карамзину и именно Карамзиным рекомендованный Николаю, при этом прекрасно образованный и верноподданный Блудов идеально подходил для разбора бумаг покойного Александра I, среди которых могли оказаться самые неожиданные документы. Если бы Блудов и в самом деле обнаружил подобные документы и рассказывал об этом знакомым, то следы этой важнейшей находки должны были сохраниться не только в памяти Смирновой-Россет. Она утверждает, что слышала об этих документах в гостях у Вяземского. Но в записных книжках Вяземского запечатлена другая, вполне анекдотическая версия гибели царевича: «Известный Пуколов уверял при мне Карамзина, что по каким-то историческим доказательствам видно, что Алекс[ей] Петров[ич] был в связи с Екатериною, что Петр застал их однажды в несомнительном положении и что гибель царевича имеет свое начало в этом обстоятельстве»[43].

И. А. Пуколов, крупный чиновник, протеже Аракчеева, как говорили, делавший карьеру благодаря красоте своей жены, был вполне сомнительным источником. И если уж Вяземский счел возможным зафиксировать его сплетню, то свидетельство Блудова на безусловно интересующую его тему он вряд ли игнорировал бы. Тем более что они были людьми одного круга еще со времен «Арзамаса», в число основателей которого Блудов входил.

Никаких следов этих документов не сохранилось. Они никогда не фигурировали в научном обороте.

Известно, что именно Блудову Николай поручал начиная с 1826 г. разбирать комплексы документов, хранившихся в «кабинетском Архиве», то есть непосредственно во дворце. В частности, в одном из запечатанных сундуков Блудов обнаружил материалы по делу царевича и бумаги Тайной канцелярии петровского времени. Так что история гибели Алексея Петровича была ему знакома.

Тексты дневника и записок Смирновой-Россет проанализировали авторы «Гибели царевича Алексея Петровича». Они отрицают, что обнаруженные документы могут быть переводом из Брюса. И это редкий случай, когда их аргументы недостаточно убедительны.

Между беседой у Вяземского и тем моментом, когда Блудов мог разбирать бумаги покойного императора, прошло без малого двадцать лет. Свидетельство Блудова явно дошло до Вяземского и его гостей в пересказе. Отсюда могли возникнуть несоответствия, о которых говорят Д. Ю. Гузевич и И. Д. Гузевич: появиться «болезнь горла», которой не было у Брюса, или выпасть имя генерала Вейде, которое есть у него.

Трудно предположить, что Петр, приложивший максимум усилий, чтобы скрыть реальные обстоятельства убийства сына, оставил письменное свидетельство своего замысла.

Смирнова пишет о «денщике», посланном за ядом. Ничего подобного в гипотетическом письме быть не могло. А у Брюса этот факт присутствует. Правда, посланный за «крепким питьем» Брюс был не денщик, а флигель-адъютант, но важна ситуация, а не звание посланного. Тем более что в денщиках у Петра числились особо доверенные люди. Не говоря уже о Меншикове, можно вспомнить, что один из ближайших к Петру людей, занимавший потом пост главы Адмиралтейства и казненный по делу Алексея, Александр Кикин, длительное время назывался именно денщиком.

Во всяком случае, версия о письме Петра некоему генералу со страшным поручением с высокой долей вероятности может восходить, на наш взгляд, именно к тексту Брюса, как и вообще восходит к нему сама версия отравления.

О том, что эту версию заимствовали у Брюса авторы мемуаров XVIII века, писал, как мы помним, и Устрялов.

Астольф де Кюстин воспроизвел свободный пересказ соответствующих страниц Брюса из сочинения графа Филиппа Поля де Сегюра «История России и Петра Великого», вышедшего во Франции в 1829 г.: «…Петр становится царевичу палачом. 7 июля 1718 года, на следующий день после объявления приговора,