Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс Страница 13

Петровича» Д. Ю. и И. Д. Гузевичи, не соглашаясь с моей, как они сочли, несправедливой оценкой поведения Брюса[34], предложили вполне убедительное объяснение: «Когда Брюс писал мемуары, он опирался на официальные издания (как в оригиналах, так и в одном из переводов) по делу царевича: Манифест об отречении и Объявление розыскного дела, содержащие ту информацию, которую Петр хотел распространить о своем сыне. Добавлял сюда кое-какие реальные факты из собственных пометок и из глубин своей памяти. То есть дезинформация здесь идет не на уровне Брюса, а на уровне Петра. В случае Брюса мы можем наблюдать, насколько она оказалась действенной. Не случайно Я. А. Гордин не может понять, почему Брюс писал именно так. На наш взгляд, мемуарист совершенно честен. Просто здесь мы сталкиваемся с продуктом и результатом петровской пропаганды»[35].

С этим трудно не согласиться. Брюс и в самом деле мог не знать о военно-государственной деятельности царевича с 1707 по 1711 г. Находясь при генерал-фельдцейхмейстере в России, он мог не знать о том, что в конце 1711 г., вскоре после женитьбы Алексея, Петр дал ему ответственейшее поручение – организовать заготовку провианта в Польше для предстоящей кампании, целью которой было изгнание шведов из Померании. Это была стратегическая операция огромного значения. Велик был и уровень ответственности, которая легла на Алексея.

Если Брюс и слышал об этом назначении, то, мало еще ориентируясь в российской ситуации, не мог понимать его смысла. Алексей получил огромные полномочия – вплоть до утверждения смертных приговоров офицерам до полковничьего ранга. Судьбу генералов решал сам царь.

Но в проблеме изображения Алексея Петровича в записках Брюса возможен и еще один аспект. Как уже говорилось, Брюс волею обстоятельств оказался свидетелем последних дней Алексея Петровича. Если сопоставлять данные «офицерской сказки» с соответствующими эпизодами в записках, то многое становится понятно и оживают сухие строки официального документа. Кроме того, подобное сопоставление дает представление о степени достоверности того или иного свидетельства.

Рассказывая о своей попытке перейти в 1714 г. обратно в прусскую армию, Брюс пишет: «Поскольку я имел артиллерийскую роту под командованием генерала Брюса и был адъютантом генерала Вейде, я отправил прошение об отставке им обоим».

Сам Брюс, описывая структуру русской армии, говорит о наличии в ней артиллерийских полков. Встает вопрос: в каком полку, где, каким образом он командовал ротой, постоянно путешествуя по России и за ее пределами? Или это была формальная должность, а реально он состоял при генерал-фельдцейхмейстере? И если, судя по «офицерской сказке», он стал флигель-адъютантом генерала Вейде в 1716 г., а в приведенном тексте речь идет о 1714 г., то каково же было реальное положение Брюса? Очевидно, следует опираться на официальный документ, учитывая при этом дефекты памяти мемуариста при оценке тех или иных его утверждений.

Из «офицерской сказки» непонятны причины, по которым Брюс переходил в качестве флигель-адъютанта от одной персоны к другой: «А в 716-м году августа 24 дня был в кампании при Копенгагине при его сиятельстве господине генерале-фельдмаршале графе Шереметеве как флигель-адъютант…»[36].

В записках Брюс разъясняет происшедшее. Он находился в Берлине, куда доставил 30 великанов-гренадер – подарок Петра прусскому королю. Он обдумывал переход на прусскую службу, но ему «доставили срочную депешу от фельдмаршала графа Шереметева с приказанием немедленно прибыть к нему в Росток в Мекленбурге и отправиться с ним в качестве адъютанта в Данию, поскольку у него на тот момент не было никого, кто знал бы язык» (с. 178).

После завершения экспедиции в Данию в служебном положении Брюса произошла перемена, которая и привела его в июне 1718 г. в Петропавловскую крепость, где содержался царевич Алексей Петрович: «Когда маршала [Шереметева] с частью армии отправили в Польшу, мне, благодаря знанию языка, по просьбе самого генерала Вейде было приказано остаться в качестве его адъютанта» (с. 183). То есть все эти годы Брюс не занимал строевых должностей, но использовался именно для отдельных ответственных поручений главным образом как носитель хорошего немецкого языка. Карьерного роста это не сулило. Но то, что он оказался флигель-адъютантом генерала Адама Вейде, было великой удачей для Брюса как мемуариста.

Адам Вейде родился в семье немецкого полковника русской службы, карьеру начал в потешных войсках, отличился в Азовских походах, оказался дельным офицером, был послан в Европу для изучения военного дела, создал первый воинский устав русской армии, который стал основой главного устава Петра. Во время нарвского разгрома только гвардия и дивизия Вейде остались на своих позициях и были готовы продолжать сражаться. Он сдался в плен лишь по паническому приказу князя Якова Долгорукого, который вел переговоры с Карлом XII в шведском лагере и не представлял себе реального положения на поле боя. Был обменен на шведского генерала в канун Прутского похода.

Вейде стал одним из создателей русской регулярной армии и пользовался полным доверием царя. Судя по всему, он не принадлежал ни к одной из враждующих группировок в среде «петровских птенцов». Именно ему, к тому времени президенту Военной коллегии, военному министру, Петр поручил наблюдение за содержанием в Петропавловской крепости приговоренного к смертной казни Алексея Петровича.

Очевидно, Брюс за два года совместной службы заслужил доверие Вейде, поскольку тот сделал его соучастником преступления исторического масштаба.

Следствие и суд над царевичем, равно как и сопровождающие следствие казни, Брюс описывает довольно точно, с небольшими сравнительно ошибками, не имеющими принципиального значения. В решающий период он, состоя при Вейде, находился в Петербурге.

Возможно, Петр выбрал Вейде для чрезвычайно щекотливой миссии именно по причине его нейтрального положения в государственной элите, равно как и потому, что он в отличие от многих персон из Сената и генералитета не фигурировал в материалах следствия среди сочувствующих Алексею.

Брюсу свойственно было подробно описывать разного рода драматические ситуации – как любовные драмы, так и криминальные истории. Но в данном случае он более чем лапидарен.

«Суд начался 23 июня (подробности которого так полно изложены другими, что я посчитал ненужным их повторять) и продолжался до 6 июля, когда этот верховный суд единогласно вынес царевичу смертный приговор, но предоставил способ приведения его в исполнение решению его величества» (с. 195). И далее одному из самых значимых событий нашей истории, во многом определившему бесчеловечный характер построенной Петром государственной системы, посвящено полстраницы.

Трудно предположить, что Брюс не понимал страшного смысла происходящего. Быть может, именно поэтому, вопреки своему пристрастию к подробностям, он постарался максимально сократить этот эпизод из своего русского опыта. Но и того, что он написал, хватило как для этических, так и для историософских размышлений историков нескольких поколений.

После приведенного выше абзаца о суде и приговоре следует главный текст записок: «На следующий день его величество в сопровождении всех сенаторов и епископов, а также некоторых других персон высоких рангов пришел в крепость и посетил помещения, где