Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс Страница 15

он вместе со свитой приходит в темницу проститься с сыном и оплакать его; можно подумать, что сердце царя наконец дрогнуло, но в эту самую минуту он посылает за крепким питьем, которое приготовил собственноручно! Не в силах сдержать нетерпенье, он торопит гонца и удаляется, – впрочем, в большой печали, – лишь напоив несчастного, который все еще молит его о прощении. А затем приписывает гибель царевича, спустя несколько часов испустившего дух в страшных мучениях, ужасу, который внушил ему смертный приговор! Царь довольствуется этим топорным оправданием, полагая, что оно отвечает грубым нравам его приближенных, впрочем, он велит им молчать и они исполняют приказание так старательно, что, если бы не записки чужестранца [Брюса], свидетеля и даже участника этой отвратительной драмы, ее страшные подробности остались бы навсегда скрыты от потомков»[44].

Как видим, Сегюр усилил драматизм происходящего – у Брюса, как мы знаем, Петр не готовил смертельное питье собственноручно и не поил им Алексея. Но важно не это. Сегюр – и вслед за ним Кюстин – правы в одном: если бы не свидетельство Брюса, то, скорее всего, версия отравления как способа убийства Алексея Петровича вообще не возникла бы.

Правда, в 1809 г. в Германии вышла книга «Русские избранники» Георга фон Гельбига, секретаря саксонского посольства в Петербурге в 1787–1796 гг., где речь идет об отравлении. В основе явно лежит рассказ Брюса, но уснащенный довольно фантастическими деталями. Во время пребывания Гельбига в России записки Брюса там уже были хорошо известны и цитировались Голиковым. Стало быть, до Гельбига, который собирал материал для будущей книги, могли дойти слухи, которыми к тому времени обросла версия Брюса.

Авторы «Гибели царевича Алексея Петровича» не считают версию отравления достаточно убедительной. Они выстраивают другую, весьма любопытную версию, развивая идею Н. Я. Эйдельмана, исследовавшего известное «письмо Александра Румянцева», принадлежность которого реальному «петровскому птенцу» Александру Ивановичу Румянцеву справедливо ставится под сомнение историками. Но Эйдельман в результате кропотливого исследования пришел к убедительному выводу о личности автора письма. По аргументированной версии исследователя, им мог быть секретарь знаменитого екатерининского полководца графа П. А. Румянцева-Задунайского, сына Александра Румянцева. Имя секретаря известно не полностью – Андрей Гри…, который в форме сочиненного им письма воспроизвел рассказ-исповедь хорошо ему знакомого Александра Румянцева. Согласно письму, царевич был задушен по приказу Петра четырьмя назначенными царем людьми – самим Румянцевым, П. А. Толстым, генералом И. И. Бутурлиным и будущим шефом страшной Тайной канцелярии лейб-гвардии майором A. И. Ушаковым.

Авторы «Гибели царевича Алексея Петровича» посвятили анализу ситуации вокруг «письма Румянцева» большую и подробно аргументированную главу. Здесь нет возможности и необходимости углубляться в этот сюжет. Нужно только сказать, что Д. Ю. Гузевич и И. Д. Гузевич считают версию, содержащуюся в «письме Румянцева», наиболее правдоподобной.

Мы никогда не узнаем истинных обстоятельств смерти царевича Алексея Петровича, но версия Брюса представляется нам наиболее правдоподобной, поскольку его присутствие в «покоях», где совершилась трагедия 26 июня 1718 г., не вызывает сомнений. Все остальные версии базируются на допусках и косвенных обстоятельствах, а здесь мы имеем дело со свидетельством очевидца.

Высокая квалификация исследователей, равно как и владение обширным материалом, заслуживают полного внимания, уважения и доверия. Но они сами признают, что их версия при всей ее логической убедительности не может считаться безусловной и окончательной.

На наш взгляд, только появление принципиально новых материалов, проясняющих судьбу царевича Алексея Петровича, может стимулировать дальнейшее изучение проблемы. Пока же, на нынешнем этапе нашего знания, версия Брюса – реального свидетеля если не самого убийства, то близко сопутствующих обстоятельств – представляется вполне правдоподобной.

Возможность анализа записок Брюса с точки зрения их информативности не исчерпывается историей гибели царевича. Заслуживают внимания и многие другие аспекты этого своеобразного сочинения.

Эти записки, как уже говорилось, существенно отличаются от большинства сочинений иностранцев, бывавших в России в Петровскую эпоху и делившихся с европейским читателем своими впечатлениями. В большинстве своем это были дипломаты, государственные служащие, воспринимавшие и оценивавшие происходившее в России с определенной точки зрения. Часто их сочинения являлись политическим документом, адресованным в первую очередь своим правительствам.

Записки Брюса, представлявшего в России только самого себя, можно сопоставить с сочинением другого военного инженера – моряка, капитана Джона Перри. Перри служил в России с 1698 по 1715 г. и руководил целым рядом крупных проектов. В частности, в 1701 г. он получил должность «управляющего русскими морскими работами» и занимался строительством пристани и доков в Воронеже, где планировалась основная база русского флота для операций в Азовском и Черном морях. Не имея, в отличие от Брюса, высоких покровителей, Перри стал жертвой произвола русских властей разного уровня. Опасаясь его отъезда из России, власти упорно не выплачивали ему жалованье, обеспечивая только «кормовыми» деньгами. Прослужив 17 лет, он в результате получил лишь малую толику того, что полагалось ему по изначальному официальному договору. Его записки – в значительной степени история его тяжбы с российскими властями.

С записками Брюса сочинение Перри роднит главная установка – это преимущественно автобиографический текст. Но если Брюс с острым вниманием рассматривает и воспроизводит российский быт в самых разных его ипостасях, то Перри сосредоточен преимущественно на своих профессиональных делах. Это и понятно – перед ним стояли задачи государственного масштаба. При этом он собрал подробные сведения относительно народов, населявших Русский Север. А руководя работами в непосредственной близости от Каспийского моря, он повествует о народах, населяющих этот край, и высказывает серьезные соображения относительно возможности освоения этих пространств.

Записки Перри названы им «Состояние России при нынешнем царе». Он уехал – фактически бежал из России – в 1715 г. и уже в следующем, 1716 г. издал первый вариант своих записок. Его записки состоят из нескольких частей, они заслуживают серьезного издания и внимательного анализа. Особенно это относится к той части сочинения, которая написана последней и названа «Другое более подробное повествование о России», где автобиографическая установка отступает на второй план и Перри старается дать европейскому читателю более или менее цельное представление о России и ее отличиях от европейских государств – и по пространственному масштабу, и по нравам, в частности о бесправии человека перед сильными ее мира. В отличие от капитана Брюса капитан Перри преследовал еще и политическую цель.

Сопоставление записок Брюса с записками Перри дает возможность наглядно обозначить особенности Брюса как мемуариста. Если Перри, судя по всему, тщательно собирал сведения и посвятил своим этнографическим штудиям десятки страниц, то Брюс в таких случаях довольствовался одной-двумя страницами, поскольку это было некое обрамление событий, происходивших с ним лично. И это не укор Брюсу – у двух капитанов были разные задачи.

Структура записок Перри базируется на крупных сюжетных и информационных блоках, расположенных последовательно и по понятной логике. А для свободной автобиографии Брюса, ориентированной прежде всего на его собственную личность и судьбу, характерно отсутствие внятной сюжетной иерархии: крупные исторические события стоят вровень с событиями его индивидуальной жизни, образуя единый сюжетный поток. Вот он рассказывает о драме, которая определила многое в судьбе государства Российского: «Когда мы отправились в Данию, царевич получил срочный