Замок Кристо - Арно Штробель Страница 36

После этого он добровольно сдался и передал епископу Корсетти дневники отца, в которых была записана вся история братства и имена всех его членов. Симонитское братство было уничтожено. Фридрих фон Кайпен окончательно лишился рассудка и вскоре скончался.

Германн был приговорён к пожизненному лишению свободы. Однако министр юстиции добился того, чтобы он был официально объявлен мёртвым — дабы итальянское правосудие сохранило лицо. Кроме того, министр потребовал от Церкви гарантий: Германн может быть привлечён к сотрудничеству в любой момент, когда речь пойдёт о преступлениях, к которым, возможно, причастна секта или тайное общество. Ведь Германн, всю жизнь проживший в непосредственной близости к руководителю могущественного братства, обладал огромными знаниями, которые должны были послужить итальянскому правосудию.

Церковь дала согласие. Германн был переправлен в монастырь на Сицилии — тогда как официально было объявлено о его убийстве в тюрьме.

ГЛАВА 41.

Рим. Подвальный свод.

Он охотно последовал за высоким мужчиной и спустился вслед за ним по стёртым ступеням.

Свет голой лампочки, свисавшей на сером кабеле с потолка, едва достигал неоштукатуренных стен из крупных, грубо тёсаных каменных блоков. Комната была почти пуста. Немногочисленные предметы на полке у задней стены покрывал сантиметровый слой пыли, затянутый паутиной.

Всё здесь, внизу, казалось враждебным.

И всё же он был рад, что наконец остался с Лукой наедине. Лука всегда обращался с ним лучше, чем остальные. Иногда даже улыбался ему.

Лука всегда был добр к нему.

Трое мужчин, встретившие их несколько часов назад на вокзале, не давали ему покоя. То, что они тыкали его кулаками в бок, было не страшно — он привык терпеть боль. Она была частью его жизни, сколько он себя помнил.

Куда хуже было то, что они смеялись над ним, когда он рассказывал, что теперь начнётся его жизнь в раю. Что они вообще знали об этом дне? Некоторые из его братьев ушли раньше него. Хотя прошло лишь несколько дней с тех пор, как им пришлось расстаться, он едва мог дождаться встречи.

— Ты готов? — спросил Лука.

И Томмазо почувствовал, как тёплая волна счастья разлилась по телу.

Готов ли он? После всех этих лет ожидания этого одного великого дня?

— Да, я готов, — ответил он торжественно.

— Тогда повернись.

Прежде чем выполнить просьбу, он ещё раз посмотрел на лицо Луки.

Он не знал, увидит ли когда-нибудь снова этого человека, которого знал почти всю свою жизнь, — после того как встретится со своим истинным отцом.

Худое лицо с большим носом. Выпуклый шрам, наискось пересекавший лоб. Чёрные глаза, неотрывно смотревшие на него.

Он не знал, сколько лет Луке, но это и не имело значения. Возраст — не то понятие, которое интересовало Томмазо и его братьев. Его интересовали еда, одеяло от зимнего холода и вода, когда мучила жажда. Он лишь заметил, что волосы Луки до плеч, прежде иссиня-чёрные, в какой-то момент приобрели грязно-серый оттенок.

Томмазо ещё раз улыбнулся этому лицу и сказал:

— Я рад.

Затем повернулся спиной.

— Теперь встань на колени и закрой глаза, — сказал Лука.

Голос его звучал не строго, как обычно, а дружелюбно и мягко. Лучшее доказательство того, что он стоит на пороге рая.

Медленно Томмазо опустился на колени.

Что теперь будет? Он знал, что Лука начнёт таинственный ритуал, который завершится высшим блаженством. Им с братьями объяснили: это будет незабываемое переживание, когда придёт великий день. Но что именно произойдёт — не раскрыли. На их любопытные вопросы всегда отвечали неопределённой улыбкой.

— Это будет прекрасно, — сказал ему Лука ещё этим утром, когда он спросил.

И раз Лука так сказал, значит, так и будет. Лука всегда был добр к нему.

Когда Томмазо опустился на колени, Лука откинул назад длинные спутанные волосы молодого человека, обнажив шею. Татуировка стала отчётливо видна.

Медленно, но уверенно он наклонил голову Томмазо влево — пока ухо почти не коснулось плеча. Кожа на шее натянулась.

Привычным движением Лука поднёс шприц, который прятал в широком рукаве рясы.

Томмазо слегка вздрогнул, когда игла вошла в сонную артерию, но затем не шевелился, пока поршень не опустел до конца.

В тот момент, когда Лука вытащил иглу, Томмазо испуганно распахнул глаза. От того места на шее, где он только что почувствовал укол, по телу понеслось нечто невыносимо горячее. В считанные секунды он вспыхнул изнутри. Попытался подняться — ноги подогнулись. Он ничего не мог с этим поделать. Попытался понять, что с ним происходит, — но мысли больше не слушались.

В голове мелькали обрывки фраз.

Самое прекрасное, что ты когда-либо переживал…

Он тяжело упал на пол.

Лука… Великая ложь… Боль…

Руки и ноги начали яростно дёргаться. Голова снова и снова билась о камень.

Отец… Отец?

Всё вокруг пришло в безумное движение, пока поток лавы сжигал его изнутри. Ещё раз он увидел над собой Луку — искажённого до чудовищных размеров, монстра.

Потом пелена опустилась на чувства. И мир вокруг состоял лишь из царапающих, скрежещущих звуков, пока его органы растворялись в нескончаемой адской боли.

Лука стоял рядом с телом и наблюдал, как конвульсии слабели.

Глаза Томмазо закатились — видны были только белки. Язык вывалился изо рта, откуда доносилось лишь тихое хрипение. Через несколько секунд прекратятся и последние судороги. За последние дни Лука уже наблюдал за смертью нескольких молодых мужчин. С Томмазо всё будет так же.

Хотя… с Томмазо всё же было немного иначе. За семнадцать лет тот почти стал ему дорог…

Лука отвернулся. Нужно было сообщить остальным — они должны были перенести Томмазо на его место.

У двери он обернулся ещё раз. Тело лежало неподвижно.

Отмучился, — подумал Лука.

Затем бросился вверх по лестнице, перешагивая через две ступени. Он давно ничего не ел и был голоден.

ГЛАВА 42.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

— …и когда аббат монастыря сообщил мне несколько дней назад, что приедет кардинал Фойгт, я понял: пришло время исполнить соглашение между курией и итальянским правосудием.

Маттиас рассказывал больше часа. Алисия с Варотто ни разу его не перебили.

Теперь все трое молчали.

И журналистка, и комиссарио четыре года назад кое-что слышали о Симонитском братстве. Однако трагедия, которую немец описал во всех подробностях, производила теперь совсем иное впечатление, нежели тогдашний сухой полицейский отчёт.

Их разуму потребовалось время, чтобы принять: эта жестокая