Доля - Валерий Михайлович Буренков Страница 3

— Только не реви, — сказал Герка. — Ты же знаешь, я вернусь скоро…

— Я не реву, — ответила Доля. — Я хочу с тобой…

— Ну, нет. Берут только санитарок, радисток. А ты что умеешь?

— Я научусь.

— Я же говорю тебе, когда научишься — война уже кончится… Сегодня мне неколи будет. А завтра обязательно приходи на дебаркадер провожать…

Дебаркадером в деревне гордо называли крошечную деревянную пристань. Маленький зал ожидания, будка туалета на корме палубы, огороженные резными заборчиками, все пропиталось запахом смолы, старой масляной краски, рыбы. Начальник дебаркадера, он же кассир, сторож и матрос, был страстным рыбаком и большую часть жизни проводил с удочкой в руках, но порядок на дебаркадере держал отменный. Доски палубы, надраенные песком, отливали под солнцем теплым воском. Поручни всегда были тщательно покрыты масляной краской.

Причаливал к дебаркадеру раз в сутки однопалубный полупассажирский, полугрузовой пароход «Степан Халтурин». Никто не помнил, когда появился этот пароход на Суре. Про него ходили легенды, что именно на нем плавал капитаном человек, из-за которого погибла Бесприданница. Белый, весь в блеске медных частей, с огромной трубой, опоясанной синей лентой, и плицами колес, выкрашенными в алый цвет, он веселил глаз и хотя до Волги, до больших пароходов шлепал около суток, все предпочитали плыть на нем, чем трястись по бездорожью на попутных грузовиках.

В этот день со всех окрестных деревень сходились мобилизованные мужики и парни к дебаркадеру. По широким лугам тянулись медленные телеги, похожие на цыганские. Наяривали гармони. Пьяными голосами орали частушки парни. Плакали женщины. Кричали дети.

Доля быстро шла по обочине. Она сняла белые резиновые тапочки и несла их в руках. Подол нового платья бился о колени. Она шла быстро, обгоняя телеги. Парни кричали ей вслед веселыми и отчаянными голосами.

— Ей, куда спешишь? Давай к нам! Без нас «Степан» не ушлепает!

И неожиданно ей стало горько и страшно. Она только тут поняла, что действительно пароход без них не «ушлепает». Без Герки тоже он не уйдет. Она представила себе, как «Степан Халтурин» завтра ранним парным утром подвезет всех этих ребят и мужиков к большой пристани и они пересядут на двухэтажный быстрый теплоход, который по зеленой волжской воде довезет Герку до Горького, а дальше поезд помчит его в вагоне уже подстриженного под ноль и незнакомого в защитной гимнастерке через Россию туда, к границе, где шла война. Она не представляла себе, что такое война, и она пока не казалась ей страшной, но то, что Герку увезут так далеко, словно ударило ее и от боли защипало глаза.

Герку она увидела сразу. Он стоял в своей косоворотке, в начищенных сапогах, покручивая в руках поясок с серебряной насечкой, и слушал и не слушал, что говорила ему плачущая мать. Отец его стоял рядом, заложив руки за спину, курил самокрутку и смотрел на быструю сурскую воду.

Она подняла руки с тапочками, и Герка увидел ее. Лицо его осветилось. Он осторожно отстранил мать и быстро пошел навстречу Доле.

— Я уже забоялся, что ты не придешь, — негромко сказал он. — Устал ждать-то тебя…

Недалеко от дебаркадера росли розовые, словно отполированные, кусты тальника, но и там они не нашли одиночества. Везде были люди. Одни сидели на песке и не спеша разговаривали, другие пили водку, закусывая первыми огурчиками и перьями лука, третьи просто смотрели на воду.

Герка попытался обнять ее, но она резко отстранилась и сказала охрипшим голосом:

— Ну, что ты — ведь люди кругом.

— И мы люди, — грустно сказал Герка. — Как вернусь с войны, так сразу и сыграем свадьбу.

— Да.

— Мы их быстро расколошматим, — он протянул вперед жилистые загорелые до черноты руки и сделал движение, как будто взял кого-то за горло.

Они стояли за большим кустом тальника. Доля чувствовала, как легкий ветерок колышет кусты с узкими прохладными листьями, как наклоняются к ее ногам широкие белесые лопухи мать-мачехи. У нее стянуло горло.

— Мы с тобой еще увидимся, — прошептала она. — Я всегда буду тебя ждать.

— Ты жена моя, — сказал Герка.

Длинный низкий гудок разнесся над речкой, ударился в желтый обрывистый берег, утыканный точками стрижиных гнезд, и уплыл куда-то вдаль за дубовые леса.

— Созывают, — сказал Герка. — Пора…

К дебаркадеру медленно потянулись люди. Был первый гудок и еще должно было быть два, — но в их медленных движениях было что-то неестественное. Черные на ослепительно белом песке людские ручейки текли к деревянным сходням и один за одним каплями скатывались в горячее железное нутро парохода.

— Заждались вас, — без осуждения сказал Геркин отец, с какой-то только глубокой болью и звук его голоса захлестнул Долю чернотой. Она покачнулась и, понимая, что ничто уже не изменит этого мига прощания и никто не поможет ей сейчас в нежданном и горьком одиночестве, не стесняясь людей, прижалась к Герке и закричала горько:

— Не пущу!..

А потом билась в руках Геркиного отца. Она видела, как круглая корма парохода с белой пузырящейся полоской в воде медленно отодвигалась от дебаркадера. Там и здесь в молчании стояли люди и смотрели на родные лица, которые удалялись, теряли очертания, становясь просто цветовым пятном, и «Степан Халтурин» прощально загудел. Откликаясь на этот густой рев, закричали и заплакали женщины.

Но женский плач не был слышен. Только звук гудка плыл над темной водой.

На второй год войны к ним в дом подселили семью эвакуированных. Аннушка отдала им горницу. Сами с Долей они ютились в маленькой спаленке. Эвакуированных было трое — старуха, высокая седая с голубыми пронзительными глазами, ее дочь, такая же высокая, но придавленная внезапным горем женщина, и маленький мальчишка. Он целыми днями играл на огромной теплой печи в войну и часто вскрикивал:

— В атаку!

Когда он кричал особенно громко, старуха делалась еще прямее и сурово говорила:

— Володик, прекрати!

Несколько дней назад они получили похоронную на сына, мужа и отца. В тот вечер старуха, до этого обычно молчаливая, неожиданно за чаем, круто заваренным шиповником, сказала:

— Мой сын был замечательным человеком.