Доля - Валерий Михайлович Буренков Страница 2

шли ухо в ухо, иногда наклоняя длинные головы и срывая фиолетовыми губами травинки с необкошенных сторон дороги. Доля, закинув голову, смотрела в пронзительно голубое небо. В лугах недавно скосили траву и сгребли ее в небольшие копешки. Завянувшая трава пахла пряно, сильно, от нее кружилась голова и было радостно на душе.

— В ночь рыбачить поедем? — спросил Герка. — Сейчас, говорят, на перекатах здорово судак берет.

— Может, поедем, а может, и нет, — ответила Доля. Она почти и не слышала, что сказал ей Герка. Вся отдавшись монотонности движения, она впитывала в себя звуки и запахи утра и краски, которые окружали ее с самого детства, но к которым она так и не могла привыкнуть. Каждый раз краски эти снова приводили ее в трепет, и Доля чувствовала, как в ней звучит неясный, но звонкий и настойчивый мотив. Музыка эта рождалась в ней каждое лето в лугах, когда кони шли медленно, иногда останавливаясь и срывая травинки. Доля слышала в себе звуки, но потом, сколько ни старалась, не могла напеть эту мелодию.

Некоторое время они ехали вдоль Кривого Богача. Озеро с глинистыми, скользкими берегами, с почти черной глубокой водой всегда внушало Доле какое-то смутное чувство страха и неуверенности. Кое-где торчали редкие узкие лезвия осоки. Доля не любила этих безжизненных берегов и всегда старалась проехать мимо быстрее.

— Поскачем? — спросила она и хлестнула Орлика тоненьким прутиком тальника, который сломила по дороге. Орлик прянул ушами и кинул свое могучее, литое тело вперед.

— Кто вперед до Курмышки! — крикнула Доля и хлестнула Орлика еще раз. Конь, словно не веря, сделал несколько неверных шагов, круто выгибая шею, и вдруг ровной рысью помчался вперед. Но Герка сразу же перегнал Долю. Зорька шла ровным красивым галопом. Герка, слегка ссутулившись, смотрел вбок и кричал что-то дикое и непонятное. Они миновали одну ложбинку, на дне которой росла жирная болотная трава, потом пересекли высохший серый верх бугра и стремительно стали опускаться в следующую ложбинку.

На дне торчало несколько травяных шишек. Доля вдруг увидела, как Зорька споткнулась об одну из них, наклонила шею, через которую, нелепо взмахнув руками, перекатился Герка. Он завис в воздухе, потом ударился голой грудью о кочку, перевернулся в траве и, уткнувшись лицом в землю, замер.

Доля резко натянула повод. Орлик уперся передними ногами в мягкую сырую землю. Коричневые комки с белыми ниточками корней полетели в сторону. Она не помнила, как соскользнула с его широкой спины, как кинулась к неподвижно лежащему Герке. Плечи его были в земле. Доля перевернула его лицом вверх и увидела, что грудь пересекает большая ссадина, из которой сочилась медленная кровь.

— Герка! Герочка! — закричала и заплакала Доля, вдруг поняв, как он дорог ей. — Милый! Ты жив?!

Она наклонилась ухом к его груди в надежде услышать биение сердца, и в ту же секунду железное кольцо рук обхватило ее и сжало горячо, крепко. Доля хотела что-то крикнуть, сказать, но Герка уже целовал ее в губы. Она чувствовала спиной землю, и травинки кололи ее нежную кожу на шее. Она пыталась рвануться, вывернуться, вскочить. Но что-то властное притягивало ее к мягкой земле ложбинки. Она закрыла глаза и только думала, почему же небо розовое…

— Я люблю тебя, ух как, — сказал Герка.

Доля молча сидела, обхватив коленки руками. Она смотрела прямо перед собой на босые исцарапанные ноги и молчала.

— Ты не бойся ничего, — заговорил опять Герка и подвинулся к ней. — Завтра же сватов к тебе пошлю… Ты хочешь?

— Да…

— Завтра же с утра и придут к матери твоей…

Они встали и повели лошадей в поводу. Деревня, облитая желтым солнцем, лежала перед ними на косогоре, похожая на огромную раскрытую ладонь. Здесь Доля родилась, здесь поняла, как хорошо проснуться ранним утром, здесь полюбила Герку. Он шел рядом, посматривая на нее искоса, улыбался, но не обидно. От его улыбки Доля чувствовала себя почему-то счастливой и то, что произошло в ложбинке, уже не пугало ее, а наполнилось ясностью и смыслом. Это должно было случиться и вот случилось.

Когда они поднимались по узкой дороге, пыль на которой уже стала теплой, Герка неожиданно остановился и негромко проговорил:

— А ты знаешь, Доля… Там, в низинке мне показалось, честное слово, ты не смейся… Мне так подумалось, что я и не тебя вовсе обнимал, а саму землю…

Эти слова Доля запомнила на всю жизнь.

Матери дома уже не было. На столе в глиняном блюде, накрытом чистым полотенцем с вышивкой красными шелковыми нитками, лежали пирожки с картошкой. Доля спустилась в подпол, достала молоко. На коричневом боку кринки выступил бисером пот. Молоко было холодным, пить его было приятно. Доля сидела прямо на полу, на толстых половиках и думала, что с ней произошло. Потом она легла спать и проспала без сновидений до обеда.

В обед она вышла во двор и, жмурясь от солнца, высыпала в длинное корытце овса курам.

Усевшись на теплые доски крылечка, Доля стала напевать про себя новую, недавно услышанную по радио песенку. «Любимый город может спать спокойно», — медленно выговаривала она и представляла себе высокие белые дома, как будто сложенные из кубиков, деревья, похожие на пальмы с конфетных фантиков, и веселых людей с цветами в руках. Она никогда еще не была в городе.

— Доля! — услышала она крик матери, которую все на деревне звали Аннушка, и удивилась, почему та пришла так рано, а потом подумала, что она уже узнала обо всем, и покраснела. «Что-то будет», — мелькнула мысль. Доля увидела, как в калитку вбежала мать — маленькая круглая женщина с белоснежными прядями волос, выбившимися из-под платочка. Щеки ее блестели от слез.

— Доля! — крикнула она еще раз. — Война!

Сваты не пришли на следующий день. Не пришли они и через два и через три дня. А в субботу вечером в калитку шагнул Герка. На нем были белая косоворотка, расписанная по вороту узорами, и черные суконные брюки.

— Повестку получил, — сказал он. — Завтра ухожу… Фашистов буду бить.

Он крепко ударил в ладонь кулаком и посмотрел на Долю ясными глазами и улыбнулся легко и даже весело. Доля подошла к