Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев Страница 11

Наконец Лену увезли, и на манеже появился директор техникума Генрих Савельевич.

— Ребята, — сказал он похоронным голосом, — с акробатикой всё! До первого сентября. Кто нарушит — будет исключен…

На местах уселся наш сторож, мрачный Вавилыч, облаченный в драповое пальто чугунного цвета. Его обвисшие усы слегка приподнялись от сознания важности данного ему поручения. Он должен был пресекать всякую акробатику.

Акробаты и сами после случившегося первое время не подавали признаков жизни. Даже жонглеры сидели на местах, хотя их занятия не были запрещены.

Но шоковое состояние не слишком долго длилось у этих здоровенных парней. Вот жонглеры уже выползли на манеж и принялись подбрасывать свои предметы. Акробаты с завистью смотрели на жонглеров и маялись. Ноги у акробатов зудели, руки чесались, энергии хоть отбавляй! Но Вавилыч… Ох этот Вавилыч!

Началась забавная игра. Угостили блюстителя порядка папиросой в надежде, что он выйдет покурить, но он заложил папиросу за ухо и не сдвинулся с места. Его пытались отвлекать, загораживать, а он удивительно легко разгадывал несложные хитрости акробатов.

Тогда в игру включились клоуны. С мест поднялся Роберт Загорский и вышел в коридор. Минуты через три вернулся и очень естественно, без тени улыбки сообщил:

— Вавилыч, вас к телефону!

Усы Вавилыча презрительно зашевелились.

— Чего выдумал! Некому мне звонить по телефону, барышнев нету…

— Можете не ходить, ваше дело, — спокойно сказал Роберт, — но звонят из Отдела социального обеспечения.

Вавилыч дрогнул. К пенсионным вопросам он был явно неравнодушен и с вышеназванным учреждением, видно, уже имел дело.

— Ну смотри, коли соврал!.. — погрозил он пальцем Роберту и направился в канцелярию.

Ликующие акробаты ворвались на манеж, и началась неистовая крутня.

Вернулся Вавилыч с директором.

— Вот гляди, Генрих Савельич, сладу с ними нет, с лиходеями!

Увидев директора, акробаты молниеносно рассыпались по местам. Генрих Савельевич тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой и вдруг сказал:

— Только осторожно, ребята, прошу вас, как можно осторожней!..

И ушел. Вавилыч растерянно смотрел ему вслед.

— Ура! — гаркнули акробаты и приняли неожиданное решение. — Качать Вавилыча!

И Вавилыч взлетел вверх, подброшенный десятком рук. Полы его пальто развевались, усы колыхались, он исступленно и хрипло кричал:

— Душу мою не губите, басурмане вы, нехристи, паралик вас расшиби!..

Как втянул меня этот техникум! Целыми днями торчу на местах. Сколько узнал нового! Все цирковые термины, названия трюков, реквизита запросто употребляю теперь в разговоре. Термины оригинальные. Например, у акробатов: «унтерманы» — то есть «нижние» здоровяки, которые держат на себе других, подбрасывают их, и «оберманы» — то есть «верхние», кого подбрасывают, кто легко взлетает вверх.

Кто же все эти «маны», откуда они? Сначала участники физкультурных кружков или даже просто «дикие» акробаты, таких летом увидишь на любом пляже. А теперь вот, пожалуйста, мечта сбылась, они будущие артисты цирка. Большинство из простых рабочих семей. Но вообще публика самая разнообразная. Есть даже детдомовцы, бывшие беспризорники. Есть и интеллигенты. В основном среди жонглеров и клоунов.

Нас, клоунов, всего восемь человек. Есть еще девятый, Сергей Растворов, он остался от первого выпуска: не выпустился из-за отсутствия партнера. Но никто его пока не видел, он почему-то не появляется в техникуме.

До начала занятий осталось два дня. Занятия… Мы совершенно не представляем, что нас ждет. Пока что разбились на «белых» и «рыжих» и образовали клоунские пары.

Мы-то с Павликом пара давно определившаяся: Павлик — белый, я — рыжий. Смущало Павлика лишь мое имя.

— Вот тоже окрестили… — ворчал он. — У всех порядок: Андрюшка с Максимкой — Анри и Макс! Роберту с Колькой ещё легче — Роберт и Нико. Даже у Евсейки Мишкина выход есть — Евс! И у них с Вартаняном полный порядок — Жорж и Евс! А у нас что? Ну, я-то Пауль. А ты Глеб? Значит, Пауль и Глеб? Нет уж извините!..

Упрек был необоснованный, и все же я мучился. Но вот Павлик хлопнул меня ладонью по спине и радостно захохотал:

— Гениально! Будешь благодарить меня, братуха, всю жизнь! Небольшая перестановочка букв, и ты уже человек. Был Глеб — стал Блег. Понятно? Блег и Пауль! Звучит, а?

Вот голова! До чего ловко выдумал: Блег и Пауль! Звучит солидно.

Павлик моментально набрал полную грудь воздуха и рявкнул:

— Выступают клоуны-смехотворы. Блег и Па-ауль!!

Имя Пауль гулко покатилось под готическими сводами техникума.

Наконец-то первое сентября!

Мы собрались в классе задолго до начала занятий. Класс!.. Уж никак не напоминало это скромное помещение аудиторию с непроницаемыми стенами. Одна стена класса вообще оказалась фанерной и отлично пропускала галдеж акробатов извне.

В классе было тесновато от многочисленной мебели. Длинные черные исцарапанные столы, простые скамейки и поломанные венские стулья стояли в разболтанном строю. А возглавлял это потрепанное войско небольшой квадратный столик для педагога. Из угла класса презрительно глядело на расшатанный строй покривившееся на один бок, облупленное пианино. И конечно, вызывала смех висевшая на стене фанерка с намалеванным на ней грозным административным приказом: «Категорически воспрещается портить столы, скамейки и стулья! Администрация».

Что-то уж очень нервно ожидали мы первого занятия. Слонялись по классу, обменивались заезженными шутками, искусственно улыбались и зачем-то подмигивали друг другу. Только Павлик был невозмутим; он небрежно развалился на стуле, заложив нога за ногу.

Звонок раздался внезапно, и все кинулись по местам. Дверь резко распахнулась и пропустила в класс стремительную худощавую фигуру завуча и пожилого невысокого человека, странно одетого. На нем был черный, какой-то дореволюционный сюртук, черный галстук, в руках записная книжечка в черном клеенчатом переплете и даже с пенсне у него свисал сбоку черный шелковый шнурок. Вид необыкновенно старомодный, но такой строгий, что даже Павлик слегка выпрямился. Завуч громко, как шпрехшталмейстер, объявил, что курс мастерства актера будет вести у нас артист театра ВЦСПС Василий Петрович Доброхотов. Черный человек с достоинством поклонился, и завуч исчез.

Василий Петрович занял свое место за квадратным столиком, положил перед собой записную книжечку и помолчал. Он начал говорить, только когда восстановилась полная тишина. Говорил торжественно, но не повышая голоса.

— Друзья мои! Вы вступаете в новую, трудную, но вместе с тем радостную жизнь. Отныне вас ждет самое большое счастье на земле — творческий труд!

Дальше он говорил о том, каким чистым, каким целеустремленным, а главное, трудолюбивым должен быть человек, посвятивший себя искусству. А потом знакомил с основами системы Станиславского. Его объяснения казались удивительно простыми и ясными. Правда — вот к чему надо стремиться в искусстве. Не изображать чувство, а чувствовать по-настоящему, как в