Большая семья - Семён Аркадьевич Кузнецов Страница 9

Неизвестный самолет прошел под крылом одного из бомбардировщиков, потом взмыл вверх, сделал лихую горку и стал писать круги над эскадрильей, охраняя ее строй. Изумленные летчики узнали машину утреннего гостя.

— Вот дьявол! Один сопровождать нас решил.

Когда на подходах к переправе яростно забили зенитки, охранявшие ее, и махровые хлопья разрывов окружили бомбардировщиков, Петр неожиданно круто спикировал вниз, заставив вражеские зенитки замолчать.

…На аэродроме с возрастающим волнением ожидали возвращения самолета Петра Гайдамаки.

— Как Хромов был подбит, это мы видели, — размышлял вслух Кузьмин. — Но куда девался Гайдамака?..

— Неужели это был его первый и последний боевой вылет?.. — спросил Лялин. — Нет, не может быть! — решительно возразил он себе. Петр ему нравился, и не хотелось верить, что его уже нет в живых. Повернувшись к Умарходжаеву, Лялин спросил:

— Как ты думаешь — вернется?

— Должен вернуться! — ответил Умарходжаев. — Ему еще воевать и воевать!

В этот момент раздался шум мотора.

— Он!.. — радостно воскликнуло сразу несколько голосов.

Через несколько секунд самолет Петра как будто упал на землю.

Летчики бросились к машине, около которой, пошатываясь от утомления, стоял Петр.

— А пробоин-то сколько, мать родная, — воскликнул Лялин, рассматривая крылья самолета.

— Решето, самое настоящее!.. — как-то нехотя сказал Петр.

— Что, сбил? — с любопытством спрашивали его товарищи.

— Сбил… Меня чуть не сбили! Ну и полетик, — угрюмо ответил Петр, расстегивая парашют. Обращаясь к подошедшему командиру полка, он отрапортовал:

— Товарищ майор, разрешите доложить! Возвращаясь с боевого задания, задержался в воздухе из-за…

— Знаю, все знаю, — перебил его майор.

— Отступил. Ну, ничего! Главное — не растерялся. А боевой опыт не сразу приходит. Главное — вырвался и жив.

Отдохнув, Петр поделился своими мыслями с товарищами, Умарходжаевым и Лялиным.

— Три ошибки, — сказал он, — я насчитал у себя. Первая ошибка — следил за противником сверху, а он появился снизу. Вторая ошибка — думал только об атаке и, позабыв о чувстве «локтя», оторвался от своих. Третья ошибка — ждал нападения, а не атаковал первым.

— Научимся!.. Научимся!.. — ответил Умарходжаев.

Глава IV

ГУДОК

В маленькой комнатке было душно от жарко натопленной печи. На кровати метался, поминутно сбрасывая с себя одеяло, Толик. Светлые кудряшки слипались на лбу, на впавших щечках пылали два ярких пятна. В синих широко открытых глазах застыло напряженное выражение.

— Что, солнышко мое? Что с тобой, сыночек мой? Скажи… — склонилась над ним мать.

Но ребенок ее не узнавал. Его большие глаза смотрели куда-то вдаль, поверх ее лица. Раскрытым ртом он жадно ловил воздух, затем отбросил назад головку и стал кашлять долго, пронзительно, с присвистом.

Он постепенно утих. Бледное, прозрачное личико с сомкнутыми синеватыми веками было почти безжизненно: слабое дыхание едва шевелило его полуоткрытые губки. Он впал в забытье. В таком состоянии мальчик находился уже третий день. Иногда он глядел осмысленно и тянулся тонкими ручонками к матери. И тогда ей казалось, что болезнь проходит и ребенок скоро выздоровеет. Но сегодня, как беспощадный приговор, были для нее кровавые пятнышки на платочке, которым она вытирала ротик ребенка. Она взяла на руки почти невесомое горячее тельце и, прижимая его к своей груди, зашептала в исступлении:

— Ты будешь жить, сын мой!.. Ты должен жить!..

Ольга Викторовна забылась на несколько минут вместе с уснувшим на ее руках ребенком. В утомленном мозгу пронеслись одна за другой страшные картины.

…Поезд мчался с такой невероятной скоростью, что казалось, вот-вот соскочит с рельс раскачивающийся вправо и влево вагон. Прислонясь к стене вагона, она крепко прижимала к груди онемевшего от страха Толика.

Ольга Викторовна разомкнула отяжелевшие веки и скользнула полусознательным взором по неподвижно лежащему ребенку.

…Где-то сверху, совсем близко, послышался зловещий рев моторов. «Сейчас будут бомбить!» — пронеслась мысль. Поезд въехал на мост. Сразу уменьшилась скорость движения. И вдруг оглушительный взрыв сотряс воздух. «Неужели на мосту?» Бесконечно тянутся секунды…

Вагон резко как бы подбросило вверх и рвануло вперед. Все кругом наполнилось скрежетом и гулом, но поезд безостановочно прибавлял ход, мчался вперед.

Скорее!.. Скорее!.. Еще минута, и она поняла, что опасность миновала…

Ольга Викторовна выпрямилась, желая приподняться. Ребенок проснулся и хрипло застонал.

— Спи, маленький, спи, — стала укачивать его мать, как грудного ребенка. И снова дремота обволокла ее густой пеленой. Мутносерое небо низко нависло над головой. Ольге Викторовне казалось, что она лежит, плотно прижавшись к влажной от росы земле, спрятав голову под небольшим кустиком. Справа и слева рядом с нею Тоня и Толик. Она обняла детей, стараясь прикрыть их своим телом, подобно тому, как наседка укрывает цыплят от хищного коршуна.

Огромный металлический коршун кружил над беззащитными маленькими людьми, которые рассеялись в поле по обе стороны железнодорожного полотна. Не разбираясь и не раздумывая, он обдал пулеметной очередью лежащих…

Пули, как крупные капли дождя, падали совсем близко.

Вот сейчас — конец… Все смешалось перед глазами. Ольга Викторовна почувствовала, как проваливается в черную бездну, но кто-то удерживает ее за плечо.

— Ольга, ну же, Ольга!.. — услышала она голос над собой.

Кошмары сна рассеялись. Перед Ольгой Викторовной стояла хозяйка квартиры — высокая старуха с суровым лицом.

— Никак не добужусь! — сказала она ворчливо. — Вон на столе горячее молоко. — И она повернулась к двери, чтобы уйти.

— Макаровна, — тихо позвала ее Ольга Викторовна, — посмотрите, — она протянула запачканный в крови платочек. — Он закашлялся, а потом…

Макаровна нахмурилась. Как и Ольга Викторовна, она не знала, что делать с ребенком, но подумав немного, сказала:

— Вот что, Ольга! Ты его хорошенько укрой, да гляди, чтобы не продуло, а я окно отворю. От жары это у него. Дышать трудно…

Ольга Викторовна, бережно уложив сына в кровать, укутала его одеялом. Клубы морозного воздуха ворвались в комнату сквозь открытое окно. Больной ребенок начал дышать глубже, ровнее. Он раскрыл глаза, бездонные и чистые, как весеннее небо, и едва слышно произнес: «Мама…»

Макаровна захлопнула окно.

— Ну, как?.. — подошла она к кровати. — Легче?.. А теперь молоком попой.

— Как мне вас поблагодарить? — со счастливыми слезами на глазах произнесла Ольга Викторовна, когда Толик хоть и с трудом, но без видимого отвращения выпил четверть стакана молока.

— Благодарить, благодарить… Ты, смотри, мальчишку не простуди!..

«Какая она хорошая, — подумала Ольга Викторовна о старухе. — Как мать родная…»

Толик заболел еще в дороге. Он простудился в то страшное утро, когда пришлось пролежать на мокрой земле более часа под обстрелом немецких самолетов. Сколько она намучилась с ним!

Почти месяц прожили они в теплушке, не имея возможности переодеться, мечтая о бане, о чистой постели, горячем