Пир победителей - Николай Борисович Макаров Страница 59

– То есть как? – удивился Станислав Юрьевич.

– А так. Вы, должно быть, знаете о нашей системе зачёта побед?

– Я в общих чертах знаю, – сказал Туполев.

– Я тоже, но смутно, – признался Драчёв.

– Расскажите, – попросил Кунц.

– Прежде всего, – начал объяснять генерал авиации, – момент уничтожения самолёта противника должен фиксироваться фотопулемётом, который включается вместе с боевым пулемётом и совершает множество снимков. На этих снимках должно быть видно, как самолёт противника разрушается в воздухе. Если же он только загорелся или просто упал где-то на землю, то факт его уничтожения должна подтвердить наземная разведка. А это возможно только в том случае, если он упал на нашей территории. Да и то, много мутотени с этой наземной разведкой, далеко не всегда она с охотой отправляется проверять. Не забудьте ещё про то, что за каждый сбитый самолёт лётчику платят тыщу. Вот и получается, что наши герои насбивают много, а им в лучшем случае из трёх сбитых только один засчитывается. В лучшем случае. Обычно же из пяти один, и даже из шести или семи!

– Какая-то несправедливость! – воскликнул Андрей Николаевич.

– Конечно, несправедливость, – с негодованием кивнул Фёдор Яковлевич. – То ли дело у немцев. У них достаточно того, чтобы другие лётчики устно, подчёркиваю! – устно подтвердили, что наш самолёт упал. Дальше – больше. Не знаю, известно ли вам, что если немецкое звено сбило наш самолёт, то результат записывается на всех, то бишь если в звене четыре лётчика, то каждый из них получает в свою копилку одну новую победу. А у нас такого нет.

– Так вот почему у них больше сбитых наших самолётов, чем у нас немецких! – возмутился Павел Иванович. – Я этого не знал.

– Ну а к тому ещё добавьте свободную охоту, – продолжил Фалалеев. – Тактический способ ведения боевых действий, когда сбивший несколько наших самолётов немец записывается в свободные охотники. Он может, когда ему заблагорассудится, вылететь на поиски жертвы и сбивать кого захочет, особенно если видит нашего необстрелянного пилота. А с опытом, поверьте, приходит и глаз, кто перед тобой – матёрый или новичок. У нас эта тактика не используется, наши боевые лётчики привязаны к поставленной перед ними задаче и не имеют права от неё отклоняться.

– То есть вы хотите сказать, что не согласны с нашей тактической системой? – спросил Кунц.

– Нет, – ответил Фёдор Яковлевич, – я просто говорю о разнице системы подсчёта боевых побед в авиации.

– Но она вам не нравится?

– Я этого не говорил. Я считаю, что она честнее немецкой. Но когда подводятся итоги, у немцев оказывается втрое больше побед, чем у наших.

– Послушайте, Станислав Юрьевич, – вдруг осенило Драчёва, – я, вот, смотрю на вас, и мне кажется, вы похожи на Порфирия Петровича – следователя из «Преступления и наказания» Достоевского.

– Странно, – нахмурился Кунц. – Впрочем, я Достоевского не люблю и не читал из принципа.

– Отчего же?

– Как отчего! Разве вы не знаете, что Ленин называл его архискверным? Или вы не согласны с Владимиром Ильичём?

– Согласен, – кивнул Драчёв. – Вот сейчас читаю «Село Степанчиково» и с души воротит. Всем героям Достоевского следовало бы подлечиться у психиатра.

– Зачем же читаете?

– Хочу знать, за что именно Владимир Ильич называл его архискверным. И вам советую. Кстати, вот ещё какое совпадение: у следователя в «Преступлении и наказании» была, знаете, какая фамилия?

– Какая?

– Кунц.

– Да ладно вам! – удивился Станислав Юрьевич. – Не может быть!

– По-моему, он там вообще не имеет фамилии, – задумался Туполев.

– Имеет, – гнул своё Павел Иванович. – Но всего один раз упоминается. Станислав Юрьевич, возьмите в библиотеке этот роман и найдите, где он назван Кунцем. Заодно на будущее потренируете свою внимательность.

– Хорошо, попробую, – озадачился возможный стукач.

– А в «Селе Степанчикове», – повернулся Павел Иванович к Фёдору Яковлевичу, – есть персонаж Фалалей, юное забитое существо, всеми помыкаемое.

– Это про меня! – засмеялся Фалалеев. – Я тоже юное забитое существо!

– А про водку-то… – вдруг вспомнил Туполев. – Сейчас как обстоят дела? Сколько её поставляется в действующую армию?

– В месяц около пятидесяти цистерн, – ответил Драчёв. – В цистерне, как известно, пятьдесят тонн. Получается около двух с половиной тысяч тонн.

– Эдакие небольшие водочные озёра, – усмехнулся Фёдор Яковлевич. – Неужели у нас такие запасы любимого напитка?

– Были, – вздохнул Павел Иванович, – но сейчас приходится разбавлять спирт. И в цистерны мы наливаем разбавленный, во избежание ожогов пищевода. Далеко не всякий, знаете ли, спиртягу способен безболезненно проглотить.

– Это точно, – со знанием дела кивнул Станислав Юрьевич. – Я однажды полстакана спирта хватанул, другим стаканом стал запивать, думал вода, а там тоже спирт. Чуть не окочурился!

– В чистом виде поставляем исключительно в медицинских целях, – продолжил Павел Иванович. – Вообще же, с этими наркомовскими у нас, интендантов, лишняя головная боль. Ведь главное дело, чтобы боец был сыт, обут и одет, а уж пьян и нос в табаке – лучше бы не в военное время.

– О, а расскажите про табак! – оживился Кунц.

– Про табак за ужином, – отказался Драчёв. – Обед-то уже давно кончился.

– Ладно, – смирился возможный стукач и не удержался: – Если финн вонзается в финку, это половой акт, а если финка вонзается в финна, это акт справедливого возмездия.

Глава девятнадцатая

Тоска

Как бывает на отдыхе, первый день кажется длинным, а потом они начинают сокращаться и мелькать один за другим. По утрам катались на лыжах, и не всегда удавалось избежать компании говоруна Кунца, с которым – слаб человек! – Туполев и Фалалеев всё-таки распили бутылку водки под чёрную икру, а стало быть, приняли его в своё сообщество. За обедом вели разговоры, стараясь не давать Кунцу возможности мучить их своим остроумием. И как только кто-нибудь говорил о том, что его не устраивает, этот тип всякий раз оживлялся и записывал себе на мозговых извилинах слова собеседников.

Вот уже два раза Павлу Ивановичу ставили пиявок на загривок, и это оказалось не больно и не так противно, как он себе представлял гирудотерапию раньше. А сухие углекислые ванны и вовсе оказались источником приятных ощущений, когда тебя помещают в ящик, а голова остаётся снаружи, просунутая через отверстие в резиновой попоне, и в ящик пускают горячий пар, отчего всё, кроме головы, оказывается как бы в бане, поры расширяются, и тогда к пару добавляют углекислый газ. После первой процедуры Павел Иванович вернулся в номер, лёг, блаженно уснул и проспал