Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон Страница 11

фактической достоверности в обыденном, разговорном смысле – не утверждать, что побывал в Малабаре, если на самом деле никогда не покидал пределы Англии, не говорить, что читал Сервантеса в оригинале, если не знаешь ни слова по-испански, – действительно несложно, да и неважно само по себе. Ложь подобного рода, в зависимости от обстоятельств, может быть значимой или нет; в определенном контексте ее даже нельзя рассматривать как настоящий обман. Любитель приврать может оказаться весьма честным человеком в отношениях с женой и друзьями, тогда как другой, ни разу в жизни не произносивший ни слова откровенной неправды, может быть лживым от головы до пят. Именно такой обман отравляет близость между людьми. И наоборот: искренность в чувствах, правдивость в отношениях, верность своему сердцу и друзьям, отказ от притворства и эмоциональной фальши – вот та правда, которая делает любовь возможной, а человечество – счастливым.

Искусство красноречия – не более чем салонное достижение, если оно не поставлено на службу истине. Трудность литературного труда кроется не в самом письменном изложении мысли, а в умении выразить именно то, что хочешь сказать; не просто впечатлить читателя, а произвести на него в точности такое впечатление, которое задумано. Это общепризнано, когда дело касается книг или подготовленных речей; даже составление завещания или важного письма считается делом непростым. Но есть одна истина, которую приземленные натуры не в силах постичь; она лежит на поверхности, но столь же недосягаема для их разума, как высокий полет метафизической мысли. Эта истина заключается в том, что главные дела нашей жизни в основном осуществляются с помощью этого сложного искусства словесности, и именно мастерство человека в этой области определяет свободу и полноту его общения с другими. Считается, что любой может выразить свою мысль и, несмотря на очевидный опыт, свидетельствующий об обратном, люди продолжают в это верить.

Открываю последнюю прочитанную книгу – «Английские цыгане и их язык» Чарльза Годфри Лиланда. «Говорят, – читаю на странице семь, – что те, кто может общаться с ирландскими крестьянами на их родном языке, составляют гораздо более высокое мнение об их способности ценить прекрасное, о чувстве юмора и душевности, нежели те, кто воспринимает их мысли только на английском. Из собственных наблюдений мне известно, что то же самое верно для североамериканских индейцев и, несомненно, для цыган». Короче говоря, когда человек не владеет языком в полной мере, лучшие и самые привлекательные стороны его натуры так и остаются невыраженными и невостребованными; ведь радость дружеского общения и интеллектуальная составляющая любви зиждутся именно на «чувстве юмора и душевности». В результате человек, богатый и тем и другим, из-за отсутствия средств это выразить не может выставить свои духовные сокровища на рынке привязанностей! Однако то, что столь очевидно в случае с иностранным языком, отчасти верно даже для наречия, усвоенного в детстве. В сущности, все мы изъясняемся на разных диалектах: кто-то – на богатом и точном, кто-то – на скудном и неясном; но речь идеального собеседника должна передавать истину – не скрывать суть под неуклюжими формулировками, словно под просторным плащом, а обрисовывать ее четко и ясно, как облегающее трико подчеркивает фигуру атлета. В результате человек, владеющий таким языком, может полнее раскрыться перед друзьями и насладиться тем, что делает жизнь по-настоящему ценной, – близостью с теми, кого он любит.

Оратор вполне может допустить оплошность: использовать пустую, глупую, грубую фразу; ненароком оскорбить тех, кого стремится очаровать; говоря об одном чувстве, походя задеть другое. И нас это не удивляет, ведь мы знаем, что задача его деликатна и полна подводных камней. «О легкомысленный ум человеческий, слепое невежество!»[22] Как будто вы сами не тараторите, пытаясь объяснить недоразумение или оправдать явную оплошность, и, обращаясь к тому, чей гнев еще не остыл, не вступаете в еще более опасное предприятие; как будто от вас требуется меньше такта и красноречия; как будто обидеть собрание равнодушных политиков сложнее, чем рассерженного друга или подозрительного возлюбленного. Более того, оратор идет проторенной дорогой, вопросы, которые он поднимает, обсуждались тысячу раз до него, язык уже приспособлен к его целям – он говорит заготовленными фразами. Вам же, вполне возможно, приходится опираться в своей защите на тонкости чувств, едва затронутых даже Шекспиром, для выражения которых вам, подобно первопроходцу, приходится вторгаться в еще неизведанные сферы, становясь литературным новатором. Ведь даже в любви случаются неприглядные моменты; неоднозначные поступки и непростительные слова могут быть следствием добрых побуждений. Если бы обиженный мог заглянуть в ваше сердце, будьте уверены, он бы понял и простил. Увы, сердце нельзя показать – все, что в нем есть, нужно выразить словами. Как вы думаете, трудно ли писать стихи? Так вот, это та же самая поэзия, причем высокого, если не высочайшего порядка.

Я бы еще больше восхищался «героическим литературным трудом» моих собратьев, терпеливо разъясняющих словами свои чувства и разногласия и ежедневно излагающих автобиографию супругам, если бы не одно обстоятельство, которое в равной степени уменьшает и сложность их задачи, и мое восхищение. Ведь жизнь не ограничивается словами, какими бы значимыми они ни были. Мы подвержены естественным страстям и волнениям; голос срывается и меняется, в нем неосознанно проскакивают располагающие к себе интонации; выражение наших лиц можно читать как открытую книгу; то, что невозможно выразить словами, угадывается в глазах; душа наша не заперта в теле, как в темнице, а словно стоит на пороге, постоянно подавая знаки окружающим. Вздохи и слезы, взгляды и жесты, румянец или бледность зачастую яснее всего передают сердечные переживания, обращаясь напрямую к сердцам других. Послание мгновенно передается через этих посредников, и недопонимание устраняется в самый момент его зарождения. Чтобы объясниться словами, нужно время, непредвзятость и терпение слушателя, а в критические моменты близких отношений на терпение и непредвзятость полагаться не приходится. Но взгляд или жест объясняют все в мгновение ока; они передают послание совершенно недвусмысленно; в отличие от речи, в них нет упреков или намеков, способных восстановить друга против истины; и потом, они более убедительны, поскольку идут прямо от сердца, минуя коварный и изощренный мозг. Не так давно мое письмо другу едва не привело к ссоре; но при встрече, в личной беседе, даже когда я повторил худшее из написанного и добавил к этому еще более резкие слова, в сочетании с жестами и мимикой это не показалось недружелюбным ни тому, кто говорил, ни тому, кто слушал. Воистину, письма бесполезны для поддержания близости; разлука ведет к зияющей пустоте в отношениях; и все же двое, глубоко понимающие друг друга и стремящиеся сохранить свою любовь навечно, способны так оберегать свои чувства,