Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон Страница 10

и впечатлить других – это не только самовозвеличивание, но и изысканная дань уважения. Именно ради нее влюбленные и совершают подобные действия, ибо сущность любви – доброта, которую, наверное, точнее будет назвать страстной добротой: это доброта, если можно так выразиться, доведенная до безумия, ставшая настойчивой и неудержимой. Тщеславие в сугубо личном смысле исчезает без следа. Влюбленный испытывает опасное удовольствие, обнаруживая перед избранницей свои слабости, одну за другой, и наблюдая, как она их принимает и прощает. Ему хочется убедиться, что его любят не за то или иное достоинство, а такого, какой он есть, – или такого, какого он способен показать другому. Создать картину «Брак в Кане Галилейской» или написать четвертый акт «Антония и Клеопатры», надо полагать, было очень непросто, однако перед каждым в этом мире, кто берется объяснить кому-то свой характер, стоит еще более трудная художественная задача. Слова и поступки легко вырвать из истинного контекста, а ведь это единственный язык, который доступен нам для общения. И владеем мы им, как правило, довольно скверно. К лучшему ли, к худшему ли, люди неверно толкуют наши намерения и оценивают чувства. Обычно мы спокойно принимаем это и не переживаем о том, что нас неправильно понимают болтливые кокетки. Но, оказавшись во власти любви, мужчина считает делом чести развенчание всех сомнений. Он не может допустить, чтобы лучшая из женщин заблуждалась в столь важном вопросе, а гордость восстает против того, чтобы быть любимым по ошибке.

Он обнаруживает в себе глубокое нежелание оглядываться на свое прошлое. Воспоминания обо всем, что было в его жизни до появления возлюбленной, – правах и обязанностях, былых удачах и настроениях – требуют от него немалого усилия воли, преодоления внутреннего сопротивления. Осознание того, что он растратил годы, не ведая о единственно важном, что мог с удовольствием думать о других женщинах, ложится на его самоуважение почти непосильным грузом. А мысль о другом – ее – прошлом терзает душу, как незаживающая рана. То, что он сам создавал видимость полноценной жизни в те пустые, никчемные дни до судьбоносной встречи, уже достаточно прискорбно. Однако представить, что и она позволяла себе такую же вольность, просто немыслимо.

Многие порицают ревность, считая ее искусственным чувством, к тому же очень неприглядным. Вряд ли это справедливо, ибо чувство, которое она сопровождает, словно угрюмый придворный, тоже искусственно в том же смысле и в той же степени. Полагаю, это возражение об искусственности подразумевает, что ревность не всегда была свойственна человеку, что она не входила в тот скромный набор чувств, с которым он начинал свой путь в мире, а появилась в лучшие времена и у более разносторонних натур. Однако то же самое верно для любви, дружбы, патриотизма, восхищения так называемыми красотами природы и большинства других достойнейших эмоций. Любовь, в частности, не выдерживает никакого исторического анализа: для всех, кто с ней столкнулся, она – один из самых неоспоримых фактов в мире; но стоит задаться вопросом о ее сущности в другие эпохи и в других странах, например в Древней Греции, как возникают странные сомнения, и все кажется настолько расплывчатым и изменчивым, что даже сон в сравнении с этим выглядит образцом логики. Так или иначе, ревность – одно из следствий любви; нравится вам это или нет – дело вашего вкуса, но она существует.

Однако то, что мы испытываем, размышляя о прошлом любимых, – это не совсем ревность. Пачка писем, найденная после многих лет жизни в счастливом союзе, не вызывает чувства неуверенности в настоящем, но все же причиняет острую боль. У счастливой пары не возникает вульгарных сомнений друг в друге, но сама мысль о существовании обоих до момента их встречи кажется чем-то неделикатным. Чтобы все было идеально, им следовало бы родиться одновременно, в тот самый миг, когда возникло связавшее их чувство. Тогда все действительно было бы простым и совершенным, без оговорок и задних мыслей. Тогда они понимали бы друг друга с недостижимой иначе полнотой. Между ними не было бы преграды из воспоминаний и ассоциаций, которыми невозможно поделиться. Их не терзали бы сравнения, от которых стынет кровь. И они знали бы, что не потеряли ни мгновения и провели вместе столько времени, сколько было возможно. Ведь помимо страха перед разлукой, которая ждет их в будущем, влюбленные чувствуют гнев и нечто вроде угрызений совести, когда думают о той разлуке, в которой они пребывали до своего знакомства. Кто-то писал, что любовь заставляет верить в бессмертие, ибо кажется, что в одну жизнь просто невозможно вместить столь великую нежность, и невозможно представить, что существование самого сильного из наших чувств ограничивается лишь несколькими годами. Действительно, кажется странным, что столь глубокое чувство обречено на такую краткость; но, если вспомнить другие примеры из жизни, нельзя считать это совершенно невозможным.

«Слепой мальчишка с луком»[21], который встречает нас в старых голландских садах, со смехом пускает свои стрелы в мимолетные поколения смертных. Но как бы быстро он ни стрелял, его жертвы растворяются в вечности; кто-то исчезает прежде, чем его настигнет стрела; кому-то хватает времени лишь на один жест и страстный возглас; все они существуют лишь мгновение. Когда уходит поколение, когда завершается спектакль жизни, когда изодранный в клочья занавес тридцатилетней драмы опускается на мировой сцене, мы спрашиваем себя: что же стало с теми великими и непреходящими чувствами, с теми влюбленными, что в прекрасной своей наивности не признавали законов смертного существования? И видим лишь пару старомодных песен, горстку поступков, достойных упоминания, да нескольких детей, унаследовавших черты своих родителей.

IV. Искренность в отношениях

Среди множества расхожих утверждений, которые продолжают жить вопреки своей очевидной ложности, лишь благодаря случайно присутствующей в них крупице правды по какому-то иному вопросу, есть одно особенно грубое: будто говорить правду легко, а лгать трудно. Как бы хотелось, чтобы так оно и было! Но правда бывает только одна, и сначала ее нужно выявить, а затем правильно и точно выразить. Даже в точных науках, имея специально созданные для этой цели инструменты – линейку, уровень и теодолит, – добиться точности непросто; гораздо легче, увы, допустить погрешность. Чтобы получить достоверные данные о материальном мире, будь то деления на шкале прибора, границы государств или положение небесных светил, требуются тщательно выверенная методика и неослабное внимание к мельчайшим деталям. Однако нарисовать контур горы проще, чем передать изменчивое выражение лица; а правда в человеческих отношениях – еще более неосязаемая и ускользающая субстанция: ее трудно уловить и еще труднее донести до других. Придерживаться