Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес Страница 76

и угрозам поэт-националист оказался единственным кандидатом на выборах. В 1948 году он занял пост президента, но вскоре потерял его, поскольку даже фашист Наталисио не смог обеспечить стабильность в стране. На протяжении следующих нескольких лет все президенты ежегодно падали один за другим, как гнилые фрукты. Нестабильность завершилась только в 1954 году, когда на политическую сцену вышел главнокомандующий вооруженными силами – грозный Альфредо Стресснер, который положил начало новой волне военных диктатур 1960-х и 1970-х годов.

Пока в Парагвае Наталисио насаждал узколобый и авторитарный национализм, в Боливии MNR готовилось захватить власть с помощью национализма иного рода – революционного, но не марксистского; некоего гибрида авторитарных, буржуазных, демократических и агрессивно-реформистских тенденций, который, придя к власти, изменил историю страны. Шахтерская революция 1952 года, социальный взрыв, вернувший Пасу Эстенссоро президентское кресло, украденное у него на выборах 1951 года, позволила националистам провести успешную аграрную реформу, национализировать шахты, покончить с «Роской», создать новую буржуазию, интегрировать и полностью легитимировать на национальном уровне языки кечуа и аймара, поднять уровень образования, провести демократические реформы и ввести всеобщее избирательное право, собрать воедино страну, выстроив новую инфраструктуру, и – как и в Мексике Мигеля Алемана – превратить национализм в капиталистический десаррольизм, на который с удовлетворением смотрели США. Революция MNR положила конец феодализму XIX века, и в этом ее великое достижение, но она не принесла полной демократии XX века. Она сохранила авторитарные черты, как, например, концентрационные лагеря, в которые беззаконно заключались враги. Она отдавала предпочтение политическим жестам, а не управлению экономикой, позволила процветать бюрократии и коррупции, и в итоге в 1985 году в попытке остановить катастрофическую гиперинфляцию тому же Пасу Эстенссоро пришлось приватизировать шахты, которые он национализировал в 1952-м.

MNR было одновременно и крайне правым, и крайне левым движением. Этот национализм, как говорят сегодня, был пустым, его можно было наполнять мотивациями и с одной, и с другой стороны; в зависимости от того, откуда дул ветер, он мог полагаться на государственный переворот, демократию или революцию – и в конечном итоге шел на национализацию или либерализацию рынка, на антиимпериализм или пособничество янки, в зависимости от того, какая стратегия способствовала его политическому выживанию. Это был уже не просто филофашистский национализм или народный национализм, а нечто иное; это был популизм, формула, которая позволила MNR стать гегемоном боливийской политической жизни до 1964 года, когда на демократические страны континента обрушились подражатели Стресснера. Не только на либеральные, но и на популистские.

Апроприация индихенизма и мурализма националистическими проектами

Теософия, резня и индихенизм: морок Максимилиано Эрнандеса Мартинеса

«Никто не знает, на кого работает». Эта набившая оскомину, изъезженная, избитая поговорка оказывается очень кстати при рассмотрении действий, к которым правительства 1930–1940-х годов прибегали, чтобы обеспечить себе символическую и культурную легитимность. Националистическим правительствам пришлось кстати автохтонное искусство, которое авангард продвигал в 1920-е годы; художественные и литературные практики, взывавшие к ценностям, воплощенным в крестьянине, индейце или чернокожем – в самых ярких представителях национальности. На большей части континента, как в Бразилии и Мексике, правительства поощряли практику мурализма, а Портинари, Ривера, Сикейрос и Ороско стали официальными художниками. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что эта идеализация народных персонажей, связанных с землей профессий или жертв начиналась как революционное, левое движение, но ничто не мешало ей привлечь и правых. Мы уже знаем, как работает национализм: в мгновение ока он меняет знак на противоположный или играет в равноудаленность, создавая прогрессивный культурный фасад и культивируя реакционное политическое ядро.

Жетулиу Варгас и Мигель Алеман способствовали культурной модернизации, одновременно проводя правую политику. Но они ни в коем случае не были теми, кто лучше и откровеннее всех использовал культуру для создания популярного фасада реакционного правительства. Впрочем, «реакционного» – это мягко сказано. «Фашист» и «автор этноцида» – вот слова, которые, пожалуй, лучше всего характеризуют сальвадорского диктатора Максимилиано Эрнандеса Мартинеса, который в 1932 году подавил коммунистическое восстание, убив от десяти до тридцати тысяч индейцев пипили. Эрнандес Мартинес, как и доктор Франсия, был просвещенным деспотом. Роке Дальтон элегантно высмеял этого патерналистского и авторитарного президента в одном из стихотворений: «Говорят, он был хорошим президентом, / потому что задешево раздавал дома / тем сальвадорцам, что остались…»[295] Ирония в том, что военный, убивший множество людей, особенно индейцев, был хорошим – или хотел, чтобы люди в это верили. Добиться этого он попытался, став самым заметным пропагандистом индихенистского искусства и защитником американизма в Центральной Америке – этот пример лучше всего иллюстрирует, как легко тогда и сейчас использовать прогрессизм для создания приятного фасада, скрывающего любую грязь.

Эрнандес Мартинес поддерживал деятельность Сальвадорского Атенеума и теософской ложи Теотль, да и сам был известным лектором. В 1927 году он прочитал лекцию под названием «Обучение проектным методом и его влияние на развитие внимания»[296] – если бы сегодня нам сказали, что ее прочитал какой-нибудь финн, чтобы вдохновить образовательные законы современных прогрессивных правительств, мы бы в это поверили. Как и многие другие интеллектуалы Центральной Америки, Эрнандес Мартинес исходил из ариэлистического спиритуализма Родо и пришел к теософскому спиритуализму – интеллектуальному течению, в котором сочетались национализм, духовные ценности, патернализм по отношению к массам, антиимпериализм и даже сандинизм. Возможно, именно из теософских афоризмов Эрнандеса Мартинеса Гарсиа Маркес почерпнул идею невидимых докторов, к которым обращалась Фернанда дель Карпио в романе «Сто лет одиночества»: сальвадорский деспот вызывал на спиритических сеансах секту врачей, прописывавших снадобья от всех мыслимых недугов. Об одном из таких чудо-лекарств Гарсиа Маркес говорил в своей нобелевской речи. Чтобы излечить скарлатину, Эрнандес Мартинес приказал обклеить фонари Сан-Сальвадора красной бумагой. Союзники в загробном мире помогали ему и в государственной службе, о чем можно судить по другой его лекции – «Набросок концепции государства с точки зрения эзотерической философии». Этот антиимпериалистический лидер много времени уделял теософии, но, помимо бесед с потусторонним миром, он разработал националистический культурный проект, вдохновленный Васконселосом и направленный на популяризацию фольклора, литературы, искусства и музыки, возвеличивавших тот самый народ, который истреблялся по его приказу.

Окружив себя самыми видными индихенистами, среди которых были писатели Саларруэ и Франсиско Гавидиа, художники Луис Альфредо Касерес и Хосе Мехия Видес, фольклористка Мария де Баратта и группа «Масферрер», он создал себе имидж образованного человека, защитника крестьянства и освободителя «Индо-Америки», вычеркнув из памяти этноцид 1932 года. Знаменами его сальвадорского национализма были антикапиталистический спиритуализм и индихенистское искусство, что можно почувствовать по тому, как Мехия Видес изображал традиционные ремесла, буколический уклад деревень и профили женщин коренных народов (например, картина «Индеанка из Пачималько», “India de Pachimalco”, 1935). Эрнандес Мартинес поощрял этих художников и сделал Саларруэ официозным писателем. Газета «Република» сообщала, что этот индихенист «умно и смело поддерживает культурные цели правительства, возглавляемого сеньором Эрнандесом Мартинесом»[297], – хороший пример того, как диктатор прикрывался престижем интеллектуала. Вряд