Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес Страница 75

и ее международных эмиссаров, против «пионеров империализма, которые убаюкивают нас сладкой песней о политической свободе и порабощают нас экономически»[287]. Это означало противостояние лжедемократии и псевдосоциализма и навязывание подлинно националистической программы. Что же она подразумевала? Среди прочего, запрет иммиграции евреев, утверждение «нашей веры в силу индометисной расы»[288], защита коллективных интересов от индивидуальных, возрождение национальных традиций, национализация общественных услуг, запрет вредных для патриотического духа производств и зрелищ, а также смертная казнь для спекулянтов, контрабандистов, ростовщиков, фальшивомонетчиков и взяточников. Как показал Альберто Остриа Гутьеррес, подтвердил Херман Арсиньегас и напомнил Тристан Мароф, эта программа полностью совпадала с программой Национал-социалистической партии Германии.

Радикальный национализм MNR с его неприятием интернационализма и плохо скрываемым презрением к демократии – в «Калье» ее именовали «демосоглашательством», – а также защита того, что Аугусто Сеспедес называл «объективными ценностями национальности, земли и расы»[289], в конечном счете привел в унылую казарму нацизма. Другая важнейшая для понимания идеологии MNR книга, «Национализм и колониализм» Карлоса Монтенегро, закрепляла этот манихейский взгляд на историю и делила общество на друзей и врагов, народ и антинарод, родину и антиродину – эта характерная для фашизма стратегия, которую пропагандировал нацистский юрист Карл Шмитт, впоследствии вошла в динамику популизма как катализатор конфликта. Отличие книги Монтенегро от других исторических обзоров состояло в том, что он сделал акцент на эволюции прессы; в подпольных пасквилях колониальных времен и позже – в независимых газетах, противостоявших «Роске», он обнаружил постоянное столкновение двух голосов: один был голосом подлинной боливийскости, а другой – как нетрудно догадаться – голосом колониализма. Монтенегро проследил борьбу двух этих голосов, чтобы показать, что до 1943 года, когда вышла его книга, история Боливии исследовалась при помощи сугубо антиболивийских идей и взглядов.

Результатом такого пренебрежительного отношения к истории стала утрата «питательных резервов» Боливии, о последствиях чего говорил уже Куадрос Кирога: раз за разом страна оказывалась во власти иностранных спекулянтов. Монтенегро заявил, что пришло время пересказать ту же историю другим голосом – не голосом колонизированного интеллектуала, а голосом боливийца; голосом «национального как аффирмативной исторической энергии»[290]. Национализм и колониализм сталкивали лбами боливийца и антиболивийца, родину и антиродину, интересы касты и интересы нации. «Антиболивийскость, – говорил Монтенегро, – это дитя колониального духа, которым вдохновляется власть ученых и богачей»[291]. Не важно, что эти люди родились, выросли и были привязаны к Боливии. Антипатриотическая каста несла на себе пятно колониализма, этот первородный грех, и потому безвозвратно переходила на сторону врага.

В представлении Монтенегро существовал только один достойный способ быть боливийцем – безоговорочно принять националистическое кредо. Чтобы стать таким сертифицированным боливийцем, нужно было твердо верить в национальный дух, утверждать его, убивать и умирать за «независимость коренного народа». Те, кто этого не делал, оказывались духовно колонизированными, потенциальными сторонниками иностранцев, демосоглашателями, отдававшими предпочтение законам перед нуждами отечества; одним словом, врагами. Монтенегро не превозносил насилие как средство очищения нации, и это избавило его от превращения в непримиримого фашиста. Но разделение общества на друзей / патриотов / настоящих и врагов / предателей / колонизированных сделало его самым очевидным теоретическим предтечей латиноамериканского популизма. Что любопытно, популизма и испанского: Монтенегро был одним из авторов, на которых ссылался Иньиго Эррехон в своей докторской диссертации о популистских стратегиях Эво Моралеса в Боливии, которые он позже успешно перенес в испанскую политику.

В Парагвае ближе всего к Монтенегро был поэт-националист, который даже стал президентом. После ухода фебреристов от власти в 1937 году страна переживала долгий период нестабильности. В этой неопределенной ситуации на первый план вышел Хуан Наталисио Гонсалес, один из студентов, устроивших в 1931 году демонстрацию против пассивности правительства перед лицом боливийского проникновения в Чако. Пять лет спустя он возглавил партию Колорадо и был готов бороться за власть. Хотя как поэт он был неудобоварим, его репутация эссеиста и памфлетиста была вполне заслуженной. Он тоже занялся исторической ревизией, подобной той, что проводилась в Боливии. В 1935 году он начал писать серию книг о Парагвае и парагвайцах, в которых оправдывал диктатуры доктора Франсии и Лопесов, которых называл правителями, по-настоящему учитывавшими этнические, социальные и экономические нужды парагвайского народа. В книге «Вечный Парагвай» он вернулся к старому ариэлистскому противопоставлению «Америки гринго» и «Америки автохтонной» и заявил, что именно в Парагвае, в отличие от Ла-Платы, где насаждалось «все метекское», то есть иностранное, коренные жители вновь обрели власть. Конституцию 1870 года он называл «по сути антипарагвайским» текстом и утверждал, что народ больше не поддастся на песни иноземных сирен.

Наталисио пытался делать следующее: превозносить автохтонные ценности и обесценивать любые инородные отклонения. Любопытно, что этот автохтонный Парагвай не был Парагваем гуарани. Согласно его историческим воззрениям, столкновение индейцев и испанцев не оставило большой травмы. Туземцы заключили с белыми договоры о сотрудничестве, поэтому говорить о завоевании одних другими было некорректно. Правильнее было бы говорить, что в результате плодотворных сношений с индианками гуарани поглотили белых и появился метис – истинный основатель Америки. «Сумма знаний, унаследованных от матери-индианки и отца-европейца, – писал Наталисио в 1938 году, – была поставлена на службу американской цели»[292]. А позже, в поэме 1952 года «Метис», он признался в своей васконселовской вере в расовое превосходство метисов: «И даже изваянное в сладкой нетронутой бронзе лоно / индианки, нежной лилии земли карио, / было радо, казалось, глубокому контакту / голубоглазых арийских прародителей, / чтобы с радостью оживить в своей спелой плоти, / сладкой, как мед, и жаркой, как угли, / живую скульптуру / более благородной расы»[293]. Я предупреждал: это неудобоваримо.

Парагвайский метис – это тот, кто завоевал независимость страны от Испании и Аргентины и основал парагвайскую нацию. В тот момент, по словам Наталисио, и сложились его достоинства; тогда и возникли Парагвай и парагвайскость, а также необходимость выстроить республику в соответствии с ее отличительными чертами. И каковы же эти сугубо парагвайские черты? Наталисио был предельно откровенен. Парагваец «любит дисциплину патриотизма и с готовностью жертвует жизнью индивида ради жизни коллектива»[294]. Он называл себя до глубины души парагвайцем, но звучал точно так же, как аргентинец Урибуру.

Окрыленный этим очищенным представлением о национальной судьбе, Наталисио начал политический взлет. Хотя он заявлял о себе как о левом националисте, по манерам он был скорее правым, причем самым авторитарным. К его услугам была группа головорезов «Красный штандарт», которых он использовал, чтобы запугивать соперников из других партий. Саботируя их мероприятия, избивая их дубинками или нападая на их газеты, они подрывали их влияние среди студентов и рабочего класса. «Кто стреляет – молодец, Наталисио – во дворец!» – был клич «Красного штандарта», и так оно и случилось. Благодаря избиениям