Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 30

Возьмем, к примеру, «теорию» антисемитизма. Она включает несколько положений, например, об особой сплоченности евреев как национальной группы, их склонности к торговле и финансовой деятельности, высоко развитой традиции внутригрупповой взаимопомощи, полной аморальности по отношению ко всем прочим, то есть неевреям, и, главное, их изначальной ненависти к русским, стремлении уничтожить Россию и русский народ. Отбор фактов, подтверждающих «теорию», носит селективный характер. То, что первое советское правительство в 1917 году состояло на 70 или более процентов из евреев, трактуется как доказательство теории и позволяет считать Октябрьскую революцию еврейским заговором против России, при этом оставшиеся 20 и более процентов в расчет не принимаются. Тот очевидный факт, что многие евреи не имеют ни одного из приписываемых им теорией качеств (то есть факт, по существу, фальсифицирующий теорию), не отрицается: каждый антисемит готов признать, что есть «хорошие евреи», и у каждого из них есть друг еврей, но это не колеблет его теоретических убеждений.

Такое строение характерно не только для антисемитизма. Аналогичными формальными признаками обладают теории других культурных форм, даже тех из них, которые претендуют на изначальную укорененность в научном познании, например, теория, составившая основу традиционной советской культуры. Теми же признаками характеризуются теории культурных форм, более или менее нейтральных в политическом отношении, например, теория хиппи об изначальном всеобщем братстве или теория националистов о мессианской роли России. Теорию любой культурной формы можно понимать как совокупность предрассудков в том смысле, что составляющие ее суждения (и по отдельности, и в их целостности) не отвечают требованиям, предъявляемым к научным положениям и научной теории. Оговоримся только, что тот факт, что это не наука, отнюдь не принижает их возможных достоинств и их возможной ценности. Эти теории не являются замкнутыми в себе образованиями; они позволяют познавать мир, расширяя тем самым область мира, доступную использующему их индивиду. В определенном смысле они представляют собой то, что Маргарет Мид и другие антропологи обозначали термином usable culture, то есть непосредственно практикуемая, можно сказать, инструментальная культура.

Точно также и усвоение теории в рамках культурной формы, с которой идентифицирует себя индивид, не есть наукообразная, кабинетного стиля работа. Оно начинается уже в практике приспособления поведения к внешним требованиям культурной формы и носит характер постепенного разъяснения, понимания и уточнения смысла символических аспектов поведения. На этом уровне усвоение теории происходит стихийно и несистематически. Но в то же время оно глубоко воздействует на сознание: практическое знание, приобретаемое таким образом, обладает особой мотивирующей силой и играет первостепенную роль в формировании новой идентификации. Это происходит по следующим причинам. Во-первых, эти знания изначально оказываются связанными с ясными и наглядными эмпирическими фактами и образами. Во-вторых (что еще важнее), теоретическое (точнее, квазитеоретическое) познание вещной и поведенческой символики как бы подкрепляется реакцией публики, чего не происходит при академическом теоретическом изучении. Публика ведет себя так, как от нее ожидают, то есть обращает внимание на экзотические одежды и действия. При этом сам идентифицирующийся отождествляет реакцию публики на вещи с реакцией на идеи. Результатом этого становится закрепление идей и прогресс идентификации. Не случайно в советское время процесс политической, а по сути, культурной социализации всегда осуществлялся «в единстве теории и практики». От человека, готовящегося стать членом партии, требовались не только теоретические знания о том, как устроен мир и как в нем все происходит. Непременным условием было ведение «общественной работы», то есть реализация теории в поведении и тем самым закрепление теории.

Формами уже не стихийного, но более организованного усвоения теории, хотя также опосредованного внешними поведенческими проявлениями, являются митинги политических партий и движений (выступления ораторов – своеобразные неакадемические лекции), разного рода процессии и песнопения, религиозные службы, гей-парады, ток-шоу на телевидении и др.

Кроме того, в рамках большинства развертывающихся культурных форм организуются специальные «теоретические» занятия, на которых соответствующие теории преподносятся в систематической наукообразной форме. Разумеется, такие занятия, как бы они ни выглядели внешне, не имеют подлинно академического характера. Главное в них даже не изучение теории, главное то, что на них происходит внушение определенного морально-эмоционального настроя. Моральные установки предполагаются уже самим содержанием теории. Практически любая повседневная теория рисует черно-белый образ мира, разделяя людей на «своих» и «чужих» (это аристократия и третье сословие, буржуазия и рабочий класс, либералы и консерваторы, геи и гомофобы, белые и черные, «толеранты» и ксенофобы и т. д. и т. п.). Однако нормы поведения по отношению к своим и чужим в каждой теории разные. Они зависят от того, насколько конфликтными, несовместимыми, противоположно ориентированными или, наоборот, сходными и потенциально общими представляются в теории интересы своих и чужих. Преподавание теории одновременно является и преподаванием этих норм, и воспитанием морали и эмоций. Так, изучение теории фашизма, антисемитизма, частично коммунизма сопровождается воспитанием в духе гнева, благородного негодования или просто ненависти, которая логически следует из теории устройства мира и поэтому не воспринимается как отрицательная эмоция, а наоборот, играет в высшей степени позитивную роль и в деле идентификации индивида и (в соответствии с его личной и теоретически обоснованной точкой зрения) в деле изгнания зла из мира. В марксистских кружках, о которых рассказывалось выше, не только изучалось социальное строение общества, на этой основе еще и учили умению ненавидеть в полном ощущении собственной правоты. То же происходило и в философских обществах во Франции накануне революции. Иногда удивляются, как могло получиться, что проповедь гуманизма и демократии привела во Франции к разгулу ненависти и террора; тут нечему удивляться: ведь сама теория рационального устроения общества определила врагов гуманизма и демократии, без устранения которых гуманизм и демократия могли бы и не наступить. Даже толерантность, как мы прекрасно знаем, имеет своих врагов – это ксенофобы, и всеобщее воцарение толерантности и политической корректности требует репрессий в отношении противников тотального уравнивания.

Что касается агрессивных меньшинств, которые являются главным предметом этого исследования, то здесь совершенно очевидна логика перехода от теоретической к морально-этической позиции. Нагляднее всего это сказывается в поведении так называемой либеральной оппозиции. Пропаганда с ее стороны некоторое время носила если и не чисто теоретический, то, по крайней мере, рациональный характер, пока, наконец, не пошли в ход морально-этические квалификации: противников обвинили сначала в нечестности («за честные выборы»), затем в «подлости» («марш против подлецов»), всех не «своих» скопом поименовали «быдлом», а самых активных из среды быдла признали «нелюдями», «людоедами», «палачами» (следующий