Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 29

как в постперестроечной России, так и ныне, и не только в России, но и вообще, носит изначально внешний, игровой характер: игровой в том смысле, что правила игры, содержащиеся в той или иной культурной форме, хотя и воспринимаются индивидом как некая целостность, но не отождествляются им с правилами самой жизни. Игра могла быть интересной или неинтересной, но не являлась обязательной. В нее можно играть, а можно и не играть, поскольку в ней невозможно найти доказательств ее обязательности. Но это лишь до тех пор, пока не усвоены содержащиеся в данной культурной форме теоретический образ мира и моральная доктрина (об этом чуть позже), пока знакомство с ней ограничивается освоением ее внешних знаков.

Следствием этого становится крайне нестабильный характер развертывания культурных форм, быстрый распад многочисленных, разнообразных, то и дело возникающих групп и образований. Со стороны индивидов попытки идентификации с той или иной культурной формой осуществляются методом проб и ошибок, следствие чего – частые переходы из одной группы в другую. То же можно сказать и о политике. Особенно выразительным в этом смысле было возникновение в постперестроечный период огромного числа так называемых политических партий, имевших на самом деле не политический, а культурный характер. Воспроизводились внешние атрибуты партийной политики: имидж лидеров, политжаргон, совещания президиумов и фракций, митинги, встречи с зарубежными политиками. При этом программы партий, присваивавших себе названия типа «республиканская», «социал– демократическая», «либерал-демократическая», по сути, не отличались друг от друга, имея некий расплывчатый общедемократический характер. Они не представляли чьих-то социальных интересов, наоборот, объединяли людей, собравшихся в поисках идентификации, по существу, в поисках тех, чей интерес они хотели бы «представить», то есть в поисках собственного интереса. Неосвоенность идеологических доктрин, идентификация только на уровне внешних проявлений – это и делало возникновение тогдашних партий не политическим, а культурным фактом. Отсюда и частая переориентация лидеров, смена политики или, лучше сказать, риторики. Поиск идентичности шел методом проб и ошибок.

В этом смысле весьма поучительным было интервью, переданное по московскому радио в один из дней весны 1991 года. Поводом послужила сидячая демонстрация группы студентов у здания Третьяковской галереи на Крымском валу. Студенты в белых одеждах с белыми повязками на лбу, сидя на траве, держали плакаты с требованием свободы политическим заключенным. Репортер, говоря с руководителем группы, сначала спросил, знают ли демонстранты, сколько в Советском Союзе политических заключенных, и есть ли они вообще, ведь Горбачев утверждает, что все политические заключенные освобождены. Лидер студенческой группы ответил, что точного количества они не знают, но политзаключенные в Советском Союзе были всегда, а поэтому наверняка есть и сейчас, и все они должны быть освобождены. Против такого тезиса репортер не нашел возражений и спросил, как реагирует на демонстрацию проходящая публика. Студент ответил, что, к их удивлению, публика их почти не замечает и, возможно, им придется сменить лозунги и завтра выйти демонстрировать с каким-то иным требованием.

Это интервью, конечно, в какой-то степени курьезно, но, тем не менее, иллюстрирует очень многое в процессе становления культурных форм. Здесь мы имеем дело с парадигматическим случаем. Освоение культурных форм (в описанном эпизоде – формы демократического протеста) начинается с освоения их внешних атрибутов (в описанном эпизоде – одежда, язык лозунгов, мизансцена), а содержание играет вторичную роль. Оно необязательно и легко заменимо. Сама демонстрация носит презентативный, показной, по сути, характер. Ее успех определяется тем вниманием, которое уделяет ей публика. Успех демонстрации – это и успех идентификационного поиска. В конечном счете успешная идентификация состоит в том, что мир узнает и признает индивида, реагируя на его действия так, как он сам того ожидает.

Это пример двадцатилетней давности. Но суть дела не меняется. Явление Pussy Riot имеет ту же самую природу. Это инсценирование с целью идентификации. Девушки в балаклавах меняли места выступлений, в частности, они пели (точнее, выкрикивали свои тексты) на Лобном месте, они меняли – не лозунги, как демонстранты в 1991 году, а – тексты своих песен, пока, наконец, не добрались до солеи храма Христа Спасителя и до президента Путина. Демонстранты у Дома художника, скорее всего, так и пропали в безвестности, не проявив требуемой к случаю креативности, пуси же своего добились: мир признал их, ответив тем, на что они надеялись и чего ждали. Они были записаны по рубрике «протестного искусства», а посвященный им раздел в англоязычной (!) Википедии по объему не намного уступает разделу, посвященному «Beatles», и в десяток раз превосходит написанное о такой русской группе, как «Аквариум». Правда, на тюрьму они, наверное, не рассчитывали, но и эта строка органически ляжет в биографию «героинь» гражданского сопротивления. Власти, конечно же, не проявили достоинства и выдержки и поддались на провокацию. Если успех идентификации в том, что мир реагирует на индивида так, как он того хочет и ожидает, то провал идентификационного поиска, наоборот, в том, что мир не отвечает так, как того хочет индивид. Поэтому лучшей стратегией со стороны властей было бы просто не ответить, и пуси так и остались бы мелкими и пошлыми скандалистками, кем они, по сути, и являются.

Второй – и решающий – этап культурной инсценировки: усвоение некого теоретического ядра и выработка соответствующего морально-эмоционального настроя. С усвоением теории идентификация закрепляется на рациональном уровне, индивид обретает понимание своего места в мире и, соответственно, своего вновь найденного интереса и научается его рационально обосновывать. Выработка морально-эмоционального настроя, соответствующего культурной форме, с которой индивид себя идентифицировал, по сути, завершает процесс инсценирования. Далее это уже не инсценировка, не игра, не поиск себя и своего мира, а настоящая жизнь в ее объективной реальности и необходимости.

Теорию здесь не следует обязательно понимать в смысле научной теории, хотя она и может быть таковой или же претендовать на статус научной теории. В социал– демократических кружках марксизм выступал именно в статусе научной теории общества. Идеологемы Просвещения, которые изучались и пропагандировались в философских клубах во Франции, также представляли собой продукт строго рационального познания. Практически любая доктрина, обосновывающая любую из культурных форм, претендует на научность, объективность, верность, строгость, в общем, истинность. Даже если она, как в тоталитарных сектах, представляется продуктом индивидуального откровения основоположника, то все равно это откровение истины. На деле же, обычно и, как правило, это некоторая совокупность высказываний или представлений о человеке, о мире или о какой-то его части, которые нередко имеют характер предрассудков и даже не выражаются прямо в систематической форме. В социальной феноменологии их называют повседневными теориями. У них есть эмпирический референт, и они могут быть верифицированы,