Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 28

подавляющего большинства членов общества была утрачена идентификация, а, следовательно, и осознанное представление о собственном интересе, так и в современный период (как бы мы его ни характеризовали – поздний модерн или постмодерн), когда – как об этом подробно говорится в первом разделе – императивом становится требование новизны в любой сфере жизни и деятельности. Применительно к постсоветскому времени можно сказать, что если человек утратил идентификацию, то есть, грубо говоря, не знает больше, кто он такой, он не знает, естественно, и того, в чем состоит его интерес. То же справедливо в отношении групп. Артикулированные социальные и политические интересы отсутствуют. Интерес редуцирован, во-первых, к элементарной потребности выживания и, во– вторых, к потребности выработки нового образа мира, способного обеспечить устойчивую идентификацию. Применительно к новейшему периоду жизни тоже можно сказать, что человек не знает, кто он такой. Но это происходит не потому, что он в определенном смысле насильственно лишен идентификации по причине распада привычной социальной среды, а потому, что он руководствуется императивом новизны и не хочет знать, кто он такой, потому что хочет стать другим, новым. В обоих случаях отсутствует объективно обусловленный и логически первичный интерес, диктующий определенную форму жизни, но существует императив инакости, предполагающий выбор из неопределенного множества форм.

Здесь-то и важно наличие множества готовых культурных форм, предлагающих как бы готовые варианты идентификации. Эти формы существуют как в актуальном, так и в зародышевом состоянии, причем «зародыш» содержит почти все необходимое для развертывания полноценной культурной формы: теоретическое и моральное учение, поведенческие предписания, даже имплицитную политическую стратегию (если речь идет о формах, предполагающих деятельность на политической сцене). Отсутствует только одно – непосредственный социальный интерес, на основе которого, как предполагается, культурная форма возникла и сложилась когда-то давно, еще до того, как перешла в зародышевое состояние. Эти формы, следуя Карлу Мангейму, говорившему когда-то о свободно парящей (то есть независимой от конкретной социальной детерминации) интеллигенции, можно назвать свободно парящими: они не связаны в их нынешнем состоянии с социальными интересами и через них с конкретными социальными слоями и группами. Они ненавязчиво предлагают себя всякому, кого точит беспокойство об идентичности, независимо от того, хочет ли он стать хоть чем-то (определенным), или хочет стать чем-то новым.

Так что процесс идентификации индивидов в новой культурной форме (одновременно это процесс становления культурной формы, ее развертывания из зародышевого состояния) происходит не так, как сказано одним абзацем выше. Он не начинается с формирования социального интереса, а им завершается, как и не завершается предметной и поведенческой презентацией, а начинается с нее. Данный процесс как бы противоположен процессу возникновения культурной формы; его можно определить как процесс ее инсценирования или как культурную инсценировку.

От логики инсценирования перейдем к структуре инсценировок. К внешним свидетельствам идентификации, которые, как мы только что определили, осваиваются на начальном этапе культурной инсценировки, относятся усвоение поведенческого кода и символики одежды, выработка лингвистической компетенции, освоение пространств, в которых происходит презентация избранной культурной формы. В сценических терминах это можно описать как овладение сценическим движением, подготовка реквизита, умение произносить тексты «пьесы» и освоение мизансцен.

Формально не имеет значения, что за культурная форма при этом представляется: практически всегда этапы и составляющие их элементы – одни и те же. Об этом свидетельствует опыт презентации новых культурных форм в России во время перестройки, после нее и ныне. Во всех случаях – идет ли речь о монархистах, хиппи, кришнаитах, пацифистах, панках, сексуальных меньшинствах, йаппи, коммунистах или фашистах, реформаторах или революционерах – на передний план сначала выдвигаются внешние знаки идентификации: униформа, сари или кожаные куртки, специфический жаргон, специфический стиль движений, например, форма приветствия или походка (так, по-разному ходят фашисты и кришнаиты, панки и хиппи; это знаковая походка; она особенно заметна во время массовых демонстраций, которые специально служат целям презентации). Белые ленточки как знак идентификации дали имя «белоленточникам». Таким же знаком является проведение презентаций в определенное время в определенных местах. В основном это центральные улицы и площади больших городов (они особенно привлекательны для политически ориентированных групп и движений) или пешеходные зоны (где обычно происходит сбор неполитизированных культурных групп), а также строения, улицы или местности, имеющие для той или иной группы историческую или культовую ценность. Лучший пример здесь – Болотная, давшая имя «болотникам». Здесь идейно-политические квалификации вторичны, человек примыкает к «болотникам», так же как к «белоленточникам» или «оккупаям», как правило, не разделяя их идей (даже если таковые имеются), он разделяет стиль поведения и эмоциональный настрой, и лишь затем начинает происходить индоктринация. Пока же все это – лишь подобающие декорации для разыгрывания «культурной пьесы», в качестве которой может быть театрализованное шествие кришнаитов с флагами, танцами и пением гимнов, или процессия православных, обходящих церковь с крестом, или демонстрация оппозиционеров, ориентированных на столкновение с милицией и насильственный разгон, или гей-парад.

Например, в Москве сложилась структура зон массовых мероприятий в соответствии с политическими пристрастиями демонстрантов: это и названная Болотная, и проспект Сахарова, прямо отождествляемые с белоленточной оппозицией, и Маяковка, ассоциируемая скорее с нацболами и Лимоновым, и другие места (Чистые пруды, например), политическая «идентичность» которых иногда меняется в зависимости от текущих альянсов или конфликтов в оппозиционных рядах.

Все эти моменты – имеются в виду, прежде всего, внешние знаки идентификации: жаргоны, одежда, стиль поведения, а также, конечно, и излюбленные места появления – уже неоднократно описывались под рубрикой «культурная семантика». Для наших нынешних целей важно подчеркнуть первоначально недоктринальный характер их усвоения и освоения. «Недоктринальный» означает здесь не связанный с учением или теорией, лежащей в основе движения, формы и стиль которого осваиваются и усваиваются. Применительно к советскому времени это понятно сразу: в период, когда на развалинах советской культуры началось массовое восприятие многообразных новых культурных форм, их доктринальное содержание для большинства неофитов оставалось в основном (или даже совершенно) недоступным. Соответствующие книги нужно было перевести на русский язык и прочитать, что требует времени и денег. Даже устная передача и усвоение культурной традиции не происходят мгновенно. В условиях, когда теория и моральное учение недоступны, на первый план выходят внешние знаки идентификации, усвоение которых на определенное время становится единственным средством приобщения к той или иной культурной форме.

Но и в нынешнее время теория и рефлексивное понимание всех последствий выбора той или иной культурной, в частности, политической, формы жизни не предшествует выбору. Наоборот, выбор предшествует познанию и пониманию того, что выбрано. Можно сказать, что культурное развитие, то есть освоение новых культурных форм и – mutatis mutandis – формирование групп меньшинств,