Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 27

Я исходил из того, что утрата идентификации, которая выражается в потере привычных связей с миром, на уровне индивида может вести к одному из трех возможных вариантов. Первый: восстановление прежней идентичности. Но этот вариант был маловероятен, поскольку восстановление прежних, советских типов структурных связей и вместе с ними советской идентичности было практически исключено. Даже идентичности, на первый взгляд абсолютно неполитические и вообще несистемные все равно оказывались «советскими» ввиду всеобъемлющего, тотального характера советской идеологии. Не теряя своего стилистического единства, она нормировала практически все значимые сферы социальной и индивидуальной жизни. Кроме того, в ней были сформированы достаточно тонкие механизмы опознания и элиминации культурных явлений, которые представляли актуальную или потенциальную опасность как элементы альтернативных по отношению к ней образов мира. Практически в условиях СССР на протяжении многих десятилетий не существовало иной, кроме советской, культурной модели, которая была бы представлена соответствующими ей институтами и при этом достаточно широко распространена и влиятельна. Именно поэтому распад страны и гибель советских институтов ввергли страну в состояние культурного опустошения.

Второй вариант, для индивида также неприемлемый, но, к сожалению, для многих оказавшийся единственно доступным – это распад и гибель социальной личности, в чем бы они ни выражались.

И третий вариант: обретение новой идентичности, то есть создание нового целостного и упорядоченного образа мира, пусть он даже будет совсем не таким, как раньше. Где взять основание и образцы для этого нового образа мира? Я полагал, что их можно обнаружить как зародыши многочисленных и разнообразных альтернативных культурных форм. (Под зародышем можно понимать культурную модель или форму в «неразвернутом» состоянии, существующая как совокупность идей и поведенческих предписаний, но по тем или иным причинам не находящую последовательного воплощения в практическом поведении.)

В Советском Союзе (как и в любой стране с развитой сетью исследовательских учреждений) изучались, описывались, комментировались практически все известные культурные формы. Специалисты по иудаизму, любой из форм буддизма, шаманизму, русским языческим культам, сектам и т. д. и т. п. были способны воспроизвести и обосновать любую, самую мельчайшую деталь доктрины и обряда. Журналисты, социологи, искусствоведы глубоко изучали культурный ландшафт современной западной жизни. Наряду с ними работали ориенталисты, специалисты по субкультурам самого разного рода. Для одних это занятие было профессиональным, для других – хобби, но в советское время их всех объединяло одно – невозможность даже при самом искреннем желании и прямой заинтересованности реализовать соответствующую модель в практическом поведении. Разумеется, некоторые элементы могли быть освоены в частной жизни. Однако этого недостаточно. Большинство культурных моделей предполагает наличие ритуала, специфических форм взаимодействия, особого рода коллективности. Коллективная практика полуподпольных субкультурных группировок – сторонников отдельных альтернативных культурных моделей, также не позволяла соответствующим моделям выйти из зародышевого состояния. Большинство культурных моделей при их аутентичной реализации создает целостный образ мира и человеческой жизни и не допускает фрагментации ее на подлинную и неподлинную части – они требуют всей жизни целиком. Кроме того, для самоутверждения они нуждаются в публичной репрезентации. И то и другое было невозможно в условиях господства советской культуры.

Вследствие указанных причин многочисленные и разнообразные культурные модели, не являясь абсолютно новыми для России, как раз и пребывали в зародышевом состоянии. Это относится даже к тем из них, что имели в России богатую и даже многовековую традицию, но были подавлены и перешли в латентное, зародышевое состояние. С распадом советской культуры впервые за много десятилетий возникла возможность их развертывания и реализации.

Сейчас ситуация, конечно, иная и в корне отличающаяся от той, что была характерна для постсоветской России 90-х годов. На первый взгляд, диапазон выбора моделей идентификации не стал намного шире: это региональные идентичности, этнонациональные, религиозные, сектантские, профессиональные и прочие социальные идентичности. Но, во-первых, сильно изменился их удельный вес и место, занимаемое ими в пространстве общественного мнения. Так, гораздо более значимую роль, чем 15–20 лет назад, стали играть этнонациональные определения. Совершенно непропорционально (в отношении количества прямо заинтересованных персон) выросло значение идентичностей, собирательно описываемых термином ЛГБТ (лесбиянки, геи, би– и транссексуалы). И, во-вторых, возникло множество новых определений, о которых много говорится в следующей главе.

В принципе, если подойти логически, их число бесконечно; любая категория (то есть определенное количество индивидов, выделенных по любому, даже произвольно выбранному признаку и не рассматривающих себя как некое единство) путем применения определенных социальных инструментов и использования определенных процедур общественного мнения, о которых говорится и будет говориться далее в настоящем разделе, может быть преобразована в группу[52]. Поэтому, если подойти логически, любую категорию можно рассматривать как потенциальную группу меньшинств, или, если воспользоваться термином из моей старой статьи, как зародыш культурной формы. В теории можно легко представить себе, например, как мы выделяем статистическую категорию лиц, встающих с левой ноги, организовываем кружки или философские клубы, где разрабатываются характерные черты такого рода лиц, на основе которых они могут и должны претендовать на высокий социальный ранг и статус. Дальнейшее становится делом социальных технологий, в частности, технологий культурного и социального инсценирования, о которых мы говорим далее в этом разделе. В результате те, кто встают с левой ноги, профилируются в качестве одной из групп агрессивных меньшинств, занимающей свое законное место в спектре оппозиционных движений. Как бы причудливо и нереалистично, на первый взгляд, ни выглядела подобная фантазия, история дает примеры создания оппозиций и развязывания ожесточенных конфликтов по еще менее значимым поводам, что, кстати, дало Джонатану Свифту повод описать в своей утопии базовое политическое противостояние как борьбу «тупоконечиков» с «остроконечниками» (напомню: тех, кто считает необходимым разбивать яйцо с тупого, или же, наоборот, с острого конца).

Теперь – несколько соображений о логике культурного и социального инсценирования. Рассуждая в рамках социологической традиции, можно счесть, что становление и развертывание культурных форм переживает следующие этапы. Сначала формируется и осознается социальный интерес. Это первый этап. Далее складывается его доктринальное оформление – стихийно или целеустремленно, в виде группового фольклора или в трудах писателей и философов. Это второй этап. Доктрина служит основанием внешних вещных и поведенческих проявлений вышеозначенного интереса в разных сферах жизни: в политике, в праве, в быту и т. д., то есть его предметных и пространственных презентаций, или инсценировок. Это третий и последний этап. Согласно такому «натуралистическому» подходу в основе всего лежит социальный интерес, который определяется объективной социальной ситуацией индивидов и групп и, в свою очередь, определяет выбор одной или другой из широкого спектра наличных социокультурных форм.

Но очевидно, что процесс становления и развертывания культурных форм должен иметь совсем другую логику как в раннее постсоветское время, когда у