Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 25

кратком описании способов индоктринации ма, основанном на работе Л. Сокольского, мы подошли к вопросу крайне формально, именно с точки зрения методов «внесения идеологии». Как в самой статье Сокольского, так и у нас не показано, как происходила дифференциация позиций участников марксистских кружков и рабочего движения в целом, как в самом процессе пропаганды и агитации происходило изменение целей движения – переход от экономических требований к политическим, а затем и постановка лозунга пролетарской революции. Историками, особенно советскими, этот процесс более или менее детально описан, но для политологов и социологов коммунистическая телеология неприемлема, а социологический и политологический анализ этих процессов практически отсутствует.

* * *

Apropos следовало бы отметить почти полное отсутствие внимания отечественных политологов и социологов к истории собственной страны. Особенно это проявляется в университетском преподавании. Несмотря на то, что история политических процессов в Российской империи и в СССР представляет собой буквально кладезь подлежащих анализу и изучению форм, они в преподавании практически не рассматриваются. Если, например, речь заходит о типах партийных структур, то примеры берутся откуда угодно: из французской, немецкой, чаще всего из американской истории и современной политики, – но не из истории РСДРП-ВКП(б) – КПСС, несмотря на то, что именно на этом материале при условии полноценной концептуализации можно и нужно строить курс теории политических партий. Причем это был бы курс, подкрепленный гигантским объемом доступного эмпирического материала, а не снабженный несколькими банальными иллюстрациями вторичного характера, почерпнутыми из западных работ и учебников. Вообще курс «История КПСС», читаемый не историком даже, а современным концептуально грамотным специалистом в области социальных наук, был бы самым полезным курсом в обучении современных политологов. Они хотя бы начали понимать, что действительно происходило в нашей стране в течение последних полутора веков.

В противном случае мы обречены на рассуждения о том, как «надо» и как «не надо»: надо так, как это было в Америке, например, в Англии или где-то еще (помню длившуюся годами дискуссию о том, что «надо» у нас подписать что-то вроде «пакта Монклоа»), а не надо так, как это было у нас в стране. «Надо» и «не надо» – это априорные, идеологически обусловленные постановки вопросов, основанные на предвзятых представлениях (о «тоталитаризме», например, или, наоборот, о коммунизме как светлом будущем) и не ведущие ни к чему, кроме вражды и подавления инакомыслящих. И, конечно, особенно недопустимы такие позиции в университетах, потому что на практике это ведет к тому, что века политики собственной страны просто не принимаются во внимание как предмет изучения. (Повторю: имеется в виду не политическая история, которая у нас, как правило, существует в идеологизированной форме, а концептуальный политологический и социологический анализ этой истории. Пример: использованная выше драгоценная по привлеченному эмпирическому материалу статья Л. Сокольского. Автор собрал этот материал, чтобы – он сам об этом пишет – показать, как «надо» вести работу в массах коммунистам сегодня, мне же представляется, что этот материал крайне важен как источник для концептуализации и понимания сегодняшних социальных явлений и процессов.)

Философские общества (Кошен)

Примером социологического по своему характеру описания процессов индоктринации масс, которые привели, в конечном счете, к социальному взрыву Великой французской революции, явились работы французского историка Огюстена Кошена (1876–1916). Кошен умер в от ран, полученных в боях первой мировой войны, не завершив свою творческую биографию. Его работы, сначала не пользовавшиеся широкой известностью, обрели популярность позже, особенно после издания на английском языке сборника его статей и отрывков из незавершенных работ под названием «Организуя революцию»[44]. По времени выход книги совпал с периодом развертывания волны так называемых цветных революций, в свете чего оказалось особенно актуальным.

Вожди Французской революции сами философами не были, они вообще – так же, впрочем, как и вожди будущей русской революции – не отличились в какой-нибудь профессии. Инструментом, приведшим их к руководству движением, а затем и обществом в целом, стали идеологемы Просвещения. Кошен задается вопросом, как могло получиться так, что население страны, которая была признанным интеллектуальным и моральным лидером западной цивилизации, превратилось в разнузданную толпу, которая меньше чем за два года ухитрилась привести страну к катастрофе, развязав голод, уничтожив миллионы людей, принеся столько бедствий, что на их преодоление ушла жизнь всего следующего поколения. Опровергая другие теории, в частности, конспирологические, он доказывает, что событие такого масштаба не могло быть результатом одномоментного заговора, а готовилось в течение нескольких лет.

Новая социальная система была выведена в «пробирках» французских философских обществ, где сложилась определенная механика достижения полного единодушия. Затем эта модель была опробована на целой нации. «Так называемый «процесс Просвещения», сводящийся к подчинению реального человека Человеку Социальному, состоял из нескольких этапов или стадий – от интеллектуальной социализации «философа» в 89-ом году к моральной социализации патриота в 92-ом и к материальной социализации гражданина в 93-ем»[45].

Заслуживает внимания описание Кошеном состава и внутренних процедур деятельности Философских обществ, в чем-то сходных, но во многом и отличающихся от состава и деятельности марксистских кружков в России в конце XIX века, как они описаны в предыдущем разделе.

Кошен: «Участники разнились по способностям и старанию. Из 100 зарегистрированных не более 30 были активны, и лишь 5 из них эффективны. Они-то и были настоящими руководителями Общества. Они отбирали новых членов, организовывая таким образом будущее большинство. Они назначали ответственных, предлагали решения, мягко направляли голосование, не нарушая провозглашенных принципов и не давая поводов для упреков со стороны других членов: отсутствующие считались поддержавшими предложенную резолюцию, да и разве не существует сотни сравнительно честных способов изолировать потенциального скандалиста! Даже видимость общего несогласия действует на него как холодный душ. Самое большее, что он мог сделать, это уйти с достоинством…

Так внутри большого Общества складывалось малое, более активное и сплоченное, для которого не составляло труда управлять большим, чего последнее даже не осознавало. Оно состояло из более энергичных, более преданных делу, более знающих манипуляторов. Каждый раз они собирались утром перед общим собранием, составляли план действий, раздавали указания, придумывали, как воодушевить нерешительных и убедить сомневающихся. Поскольку на их стороне были единство и сплоченность, им удавалось держать все в руках: они диктовали совету, подчиняли себе независимых, назначали сроки и устанавливали повестку. Дискуссия, конечно, была свободной, но свобода была лимитирована, и бояться протестов не было оснований: общая воля была так же свободна как локомотив на рельсах»[46].

Люди собирались в Философских обществах с целью свободного обмена идеями в полном соответствии с духом Просвещения и принципами демократии по Жан-Жаку Руссо. Но