Диалектика и материализм в классическом марксизме и в концепции Э.В. Ильенкова - Андрей Александрович Коряковцев Страница 2

«Центральным пунктом диалектического понимания природы является уразумение того, что эти противоположности и различия, хотя и существуют в природе, но имеют только относительное значение, и что, напротив, их воображаемая неподвижность и абсолютное значение привнесены в природу только нашей рефлексией»

(Энгельс 1961b: 14).

Далее Энгельс замечает, что «результаты, в которых обобщаются данные» естественнонаучного «опыта, суть понятия». В этом он видит залог того, что естествознанию не избежать «диалектического обобщения». Однако научное исследование может и не выходить на обобщения мировоззренческого уровня, оно может ограничиться тем или иным фрагментом объективного мира, то есть само научное обобщение может быть ограниченным.

Вслед за К. Марксом (Маркс 1960b: 85), Ф. Энгельс указывает на то, что диалектический

«переворот в воззрениях на природу мог совершаться лишь по мере того, как исследования доставляли соответствующий положительный материал для познания»

(Энгельс 1961a: 207 – 208).

Значит, для возникновения научной и диалектической картины как природы, так и общества, необходимо было возникновение особой материальной (существующей независимо от сознания людей, но созданной ими) предметности. XIX в. с его классовой борьбой, участники которой сами были полны противоречий, давал зримые доказательства правоты диалектического метода.

Предмет определяет метод своего исследования, а не наоборот.

Так же бесспорным является и то, что развитие общества способно опережать развитие теоретического знания о нем. Это может происходить по разным причинам: субъективным (идеологическим) и объективным. То, что идеология может тормозить научное и философское осмысление общественной реальности – об этом уже много раз писали. Мы укажем на объективную сторону дела.

Вспомним о микротенденциях общественного развития (Пенн, Залесн 2009). Среди них много таких, которые так и остаются не оцененными. Но имеются и такие, которые представляют собой эмбрионы будущих господствующих социальных явлений. Вначале они могут выглядеть как случайная инверсия доминирующих процессов. Наука должна обладать особой оптикой, чтобы разглядеть их. Это возможно лишь при условии знания общественных закономерностей.

К. Маркс в 1844 г. писал о том, что, если коммунистическую революцию совершат «местно-ограниченные индивиды», то и сам коммунизм получится «местным». Он окажется «упразднен» «всяким расширением общения», ибо в этом случае

«самые силы общения не могли бы развиться в качестве универсальных, а поэтому невыносимых сил: они остались бы на стадии домашних и окруженных суеверием „обстоятельств“»

(Маркс 1974a: 34).

Эти слова выглядят как прогноз печальной судьбы Советского Союза. Знание общественных законов позволило классику верно определить те из них, которые содержат в себе зерна будущего. Однако без эмпирических доказательств прогноз К. Маркса оставался в лучшем случае гипотезой, совершено не убедительной для революционеров промышленной эпохи.

Стало быть, степень доказательности социального прогноза зависит не только от субъективных причин, но и от того, насколько поддается наблюдению та или иная социальная тенденция.

«Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны»

(Маркс 1980a: 43)

– эти слова К. Маркса содержат познавательный смысл, не увиденный Э.В. Ильенковым: исходный пункт науки о человеке – не его абстрактное прошлое, а его конкретное настоящее; истину минувших социальных процессов содержит их будущее состояние. Можно сказать, что крушение Советского Союза и последующее развитие государств, возникших на его руинах, содержит истину советского общества точно так же, как его возникновение содержало истину Российской империи. Наука способна увидеть эти истины до того, как они превратились в зримый факт, но поскольку в подобных прогнозах не хватает детализации, современников обычно они не убеждают. Заметим, что и у самого К. Маркса прогноз о судьбе «местного коммунизма» не был развит в доказательную теорию по причине отсутствия достаточной фактологической базы. Понадобилась долгая работа истории, чтобы его предвидение обрело силу очевидного факта. Можно считать это комплиментом в адрес позитивизма, однако задача науки – не только в том, чтобы позитивистски описать наблюдаемый факт, но и теоретически объяснить его.

Таким образом, исторический процесс конкретизирует предвосхищение будущего, тем самым разрешая противоположность между идеальным (теоретическим) и материальным (эмпирическим).

Историчность диалектики.

Следовательно, диалектика и логическое per se историчны. Э.В. Ильенков с этим соглашается, однако тождество исторического и логического понимает своеобразно:

«…главное… в том, чтобы логическое… выражало бы уже в своих определениях исторические границы существования отражаемого им предмета»

(Ильенков 2010: 247).

Логическое им понято в духе гегелевского панлогизма, вне истории: оно причастно истории лишь постольку, поскольку отражает ее, существуя вне ее как Абсолют. Так выходит, потому что отношение между логическим и историческим философ рассматривает только в гносеологическом аспекте, оставляя социально-антропологические стороны этого отношения за скобками. Такой подход не имеет никакого отношения к учению К. Маркса, для которого логическое / диалектическое является историчным по своему общественному субъекту, а не по отражаемому предмету.

Историчность диалектики означает, что поскольку диалектический синтез получился в XIX веке у выдающихся мыслителей того времени, то он не дан в виде платоновского эйдоса, который существует навечно, независимо от социального развития и который «ученым умам» следует лишь бесконечно повторять, никак не соотнося с общественной реальностью. К тому же, надо иметь в виду, что общественная реальность развивается независимо от теорий, которые всегда что-то отражают, хотя и не всегда в адекватной форме[1].

Естественно-историческое, «объективное», развитие общества заставляет диалектика впасть в «метафизический способ понимания», то есть заняться эмпирическим анализом современности только для того, чтобы его диалектические убеждения обрели содержание. Так, Л. Фейербах «созерцал» повседневность современного ему общества, чтобы наполнить гегелевские схемы «чувственностью». Ему возразил К. Маркс, противопоставив «созерцанию» революционную деятельность (Маркс 1955c: 1), но после поражения революции 1848 г., и он был вынужден удалиться в библиотеку Британского музея, чтобы, с точки зрения своих нетерпеливых оппонентов вроде А. Виллиха и К. Шаппера, «неоправданно метафизически созерцать» графики, сводки и таблицы экономических отчетов, данными которых он дополнял и корректировал свою революционную теорию эпохи «Манифеста…». Только анализ современности способен дать материал для новой теории общественной структуры и государства. Однако для этого сама история должна выработать свое собственное новое содержание.

Имелось ли понимание закономерностей советского общества в трудах марксистов советской эпохи? И могло ли оно у них появиться? На оба эти вопроса мы должны ответить отрицательно, ибо истина общественного устройства,