Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 27

Хотя, пожалуй, сущее – не это.

Оно – не пагуба, не даже незнакомка,

Которая глядит на вас глазами

Темнее бездн. Я говорю не для

Бряцанья лирного. Я утверждаю,

Что все сравнения тут не годятся:

Ни ангелы, ни ангельские трубы —

Тирли-руру, ни струны – трям-пам-пам;

Они не расколдовывают пропасть,

Что отделяет наше представленье

От сущности. Сей маленький пробел

И есть дупло невидимого древа,

Что в некий, ныне подзабытый, год,

Без лета и зимы, вмещало Змия

Извилистого, до сих пор живого

В двусмысленных напевах наших лир.

Придет пора – сольются яд и мудрость,

И захромает ветхий голубок,

И тяжко будет то, что мы узнаем

В тот день.

Поясница

Возможно. Очень может быть.

Как сущее понять? Оно капризно

И вечно дергается, как от боли.

Прилично одетый мужчина с бородой

А за последним «нет» приходит «да»,

И мир висит на этом волоске,

«Нет» – это ночь, «да» – это ясный день,

Пускай отвергнутое соскользнет

За водопад заката, – но одно

Останется надежное – пускай

Ничтожное, как усики сверчка,

Случайное, как фраза, целый день

Твердимая в уме и так и сяк,

Последнее – то, что важней всего, —

Останется – и ты не одинок,

Мир в сердце и зеленая листва.

А только и всего, что горстка слов,

Сама себе поверившая речь,

Сквозь сон у изголовья странный звук,

Как бы жужжащий крылышками эльф,

Всю ночь над спящим домом, в тишине —

Жужжащий разливающийся свет…

И ненасытный, недовольный ум.

Спокойно было в доме, тихо в мире

Спокойно было в доме, тихо в мире.

Читатель обратился в книгу. Ночь

Была одушевленной жизнью книги.

Спокойно было в доме, тихо в мире.

Слова звучали словно не из книги,

А из самой ожившей тишины,

Пока читатель вслушивался в них,

С усердьем наклоняясь над страницей.

Ночь летняя была оправой правды.

Дом замер, чтобы мысли не нарушить.

Стоявшая над домом тишина,

Как страж, хранила цельность этой мысли.

И правды не было другой – лишь эта

Мир обнимающая тишина,

Ночь летняя, и книга, и читатель,

Склоняющийся за полночь над книгой.

Сова в саркофаге

I

Три тени скользят меж мертвых: высокий сон,

Своей высокостью утешающий их, высокий мир,

На чьих плечах покоятся небеса, —

Два брата, – и третья тень, что во тьме

Прощается шепотом, обращаясь к тем,

Которые не могут сами сказать «прощай».

Три эти тени зримы пытливым очам,

Которые не могут закрыться и в темноте.

Этот шепот слышен ушам, потому что слух

Повторяет безмолвно звуки прощальных фраз.

Эти тени – не символы непроницаемых тайн

И не косные глыбы мрака. Они скользят

В той прозрачной ночи, которой не нужен свет,

В той стихии, что тяжести времени лишена

И весь мир собой обнимает, как мысль – мечту.

Этот сон не только брат, но также отец,

Этот мир иначе еще называют покой;

А та, что во тьме меж сном и небытием,

Как птица ночная, вскрикивает: храни,

Храни ту память, что я оставляю тебе,

Храни и прощай, – есть великая матерь земли,

Матерь живущих и матерь мертвых. Темна

Дума об этой троице темных теней,

Ибо они, как желанья смертных, темны.

II

И день пришел – тот день, когда человек,

Живущий средь мнимых, мысленных величин,

Внезапно узрел их в серенькой дымке дня

Ярчайшим чудом, которое есть и грядет, —

Задумывая исход из шаткости дней

В незыблемое и вечное, что грядет,

В то даже не время, а место или, скорей,

Подобье места, столь сходного с нашей землей,

Что это сходство в нем разбередило струну

Какой-то узывной, нестерпимой тоски:

Какого-то сретения в ярко-желтых лучах —

Ожившей памяти свет в ослепших очах.

III

И он увидел на высотах сна

Клубящиеся складки белизны,

Как груды пышных взвихренных одежд

Иль гряды гор, плывущие сквозь дым

Ночей и дней, пронизанные вкось

(И там всего сильней, где волны их

Сходя на нет, сливались в ровный фон)

Сиреневым свечением глубин,

Что обнимало эту массу тел

И, обнимая, придавало смысл

Морщинам, складкам их и завиткам,

Подобным следу ветра на воде,

Когда промчится ветер. Этот сон

Был белизною высшего ума,

Сияньем, раскаляющим сильней,

Чем солнце, окольцованный зрачок…

Он глубоко вдохнул и ощутил

Покой родного, сбывшегося сна.

IV

Как всадник на арабском жеребце,

Резной и цельный, как кленовый лист,

В мерцающих доспехах мишуры

Мир-утешитель перед ним стоял,

Горя и не сгорая в пламенах

Брильянтовых блуждающих огней.

И это был Мир-в-Смерти, это был

Брат сна, нечеловеческий покой,

С девизом Абсолюта на груди,

С каменьем колдовским на раменах,

Один из чистых духов пустоты,

В мерцающем сиянье дивных риз:

Веками вышивала их мечта,

Их нити золотые, их стежки,

Сомнений вечно вьющийся узор,

И алфавит цветочный – чтобы гадать,

Какая в судный час нас ждет