Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 26

Но это все-таки была она,

А не пустое эхо океана.

Она была твореньем и творцом.

Пусть океан с трагическим лицом

Рвал в клочья страсть – все это было фоном

Для песни той, в которой каждый звук

Принадлежал лишь ей. Чей это дух

Возговорил, мы спрашивали хором,

Внимая, как пророчествует дух.

Будь это только голос многих вод,

И туч, и гулкой скважины ветров,

И островов коралловых, стеной

Прибоя огражденных, – это был бы

Лишь монотонный бессловесный шум

Иль судорожный вздох – далекий отзвук

Далеких бездн; но это был не просто

Поющий голос, женский иль мужской,

На фоне неосмысленного рева

Стихий и театральной перспективы

Волн, уходящих вдаль, и туч гористых:

Нет, этот голос проводил черту

Меж небом и водой, он вымерял

Земного одиночества предел,

Он был единственным творцом всего,

Что было в мире. Даже океан,

Чем бы он ни был, обретал себя

В звучащей песне. И, смотря ей вслед,

Шагающей вдоль берега вдали,

Мы знали, что иного мира нет,

Чем тот, что в этот час она творит.

Рамон Фернандес, почему, ответь,

Когда замолкло пенье и назад

Мы повернули к пристани, огни

Рыбацких лодок в сумраке ночном,

Качаясь на зыбучих якорях,

Преобразили ночь, разбив залив

На зоны блеска и дорожки тьмы,

И глубже стала тьма, светлее свет.

О этот зуд гармонии, Рамон!

Блаженный зуд выстраивать в слова

Язык соленых звезд и тусклых волн —

И нашим смутным бедам придавать

Хоть призрачный, но звучный лад и строй.

Солнце в марте

Столь ранний, яркий поворот к весне —

Упрек сроднившейся со мною тьме.

И все, что с этой ярью каждый раз

Всплывало вверх, в лазури золотясь,

И разворачивало дух к теплу, —

Вновь заглянуло в старую тюрьму

Каким-то ослепительным, как сны,

Миражем прошлого. Но холодны

Касанья пролетающих ветров,

Все ближе, все слышней рычанье львов.

О рабби, рабби, защити меня!

Будь мне поводырем во мраке дня.

Заколдованный замок

Что ожидало путника внутри?

Пустая одинокая постель.

Увы, не вихрь трагических волос,

Сверканье глаз, враждебный холод рук.

Не книга, озаренная свечой,

Раскрытая на горестном стихе.

Не штора, от порыва сквозняка

Зловеще вздувшаяся на окне.

Что в горестном стихе? Созвучье слов,

Навязанный, прилипчивый мотив.

Какая чушь! Заправлена постель,

И недвижима штора на окне.

Загадка иллюзиониста

Свершенья разума, походы в баню

И бракосочетанья близких душ

Идут своим порядком. Так плывут

Над опустевшим домом облака,

И мальвы алым золотом сорят

В заброшенном саду. Так яркий свет

Внезапно прорывает кокон туч

И ветер шарит в небе наугад.

Как угадать, где коршун прянет вниз?

Лучи вкруг солнца словно колесо:

Миф умер, а оно еще кружит;

Огонь небесный пережил богов.

Подумать только, все прошло, пройдет —

И блеск хмельной у голубя в зрачках,

И сосен-знаменосцев гордый шум,

И этот островок гусей и звезд.

Лишь у невежды остается шанс

Познать живую, чувственную жизнь,

Которая задержит беглый миг

И отогреет бронзовую плоть.

О современной поэзии

Стихотворение в момент замышления ищет

Необходимое и достаточное. Прежде было

Проще: сцена и сценарий готовы,

Повторяй по готовому.

                     Но театр изменился,

Перестроился – прошлого не воротишь.

Нужно заново жить, овладеть новой речью,

Нужно быть готовым предстать пред мужами

И пред женами века сего – во всеоружье.

Стихотворение должно найти всё что нужно

В себе, оно должно выстроить сцену

И, вскарабкавшись на нее, как актер неуемный,

Повторять и твердить в это чуткое ухо,

В ухо воображения – именно то, что

Воображаемая публика желает услышать:

Чтобы она слушала себя, а не пьесу,

Свое чувство, но разыгранное как бы двоими,

Чьи эмоции на фоне декорации общей

Сливаются воедино. Актер – это мистик,

Бряцающий в потемках на струне дребезжащей,

Но порой находящий такое созвучье

Неопровержимой точности, что дух замирает,

Не дерзая ни отступить от нее, ни превысить

Меру мер. Вот – награда.

                        Описывать можно

Конькобежца, плясунью или просто

Женщину, расчесывающую волосы гребнем.

Что угодно. Стихотворение произошло.

Желание предаться любви в пагоде

В числе своих внутренних «я», Одиссей,

Отметь запоздалого бунтаря,

Поднимающего мятеж на борту,

Как всегда, в самый неподходящий момент.

В зыбких сумерках утренних, перед зарей,

Когда звездное стадо почти разбрелось,

Мнится, будто с вершины он видит вдали,

Как девица взбирается вверх по горе.

Святой Иоанн и поясница

Поясница

Ужаснейшая в мире сила – разум,

Поскольку он воюет сам с собой,

Как правило; а мы зависим, отче,

От милости его.

Святой Иоанн

          Мир – не мираж.

Он – сущее.

Поясница

                Что ж сущее? – Игрушка!

Святой Иоанн

Нет, не игрушка. Ахнуть не успеешь,

Как ты уже пронизан им насквозь —

Куда там разуму! Так море вдруг

Меняет цвет. Но сущее – не отблеск

Зеленых волн. Трагичней говоря,

Оно, как будто бы еще не осень,

И вдруг –