Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 25

Мистических источников и струй,

Чтоб как-то спрыснуть пересохший грунт.

Я по сравненью с ним простолюдин —

Мне не вкушать в магических садах

Серебряных и золотых плодов,

Но верю я: есть дерево одно —

С вершиной одинокой и сквозной,

Шумящей средь заоблачных высот;

Раз в жизни может птица долететь

До той вершины – если повезёт.

XI

Не куклы мы, чтоб всякая рука

От страсти заставляла нас пищать.

Наоборот, по прихоти судьбы

Смеёмся мы, и плачем, и хрипим,

Впадаем в ликованье и в тоску,

И в рифму говорим не оттого,

Что нас измучил основной инстинкт.

Вчера, под размерцавшейся луной,

Средь лилий, окруживших водоём, —

Ты помнишь, как внезапно нас настиг

Ликующих лягух утробный хор?

XII

А сизый голубь в синеве кружит,

За кругом круг, над охрою равнин.

А белый голубь падает к земле,

Устав парить. Как сумрачный раввин,

Я смолоду усердно изучал

Природу человека и нашёл,

Что люди – мясо в мясорубке дней.

А ныне я, как розовый раввин,

Вникаю в суть любви. Я вижу в ней

Стремленье, трепыханье и полёт.

Но тень её к земле упорно льнёт.

Похороны Розенблюма

Несчастный старый Розенблюм усоп,

И тысячи носильщиков несут

Впечатывая шаг —

Аж гром в ушах! —

Его достойный гроб.

Итак,

Они несут иссохший труп,

Обезображенный грехом,

На темный холм.

Гремит их слитный шаг.

Да, Розенблюм усоп!

Носильщики несут его на холм

И дальше, прямиком

На небо тащат

Неуклюжий гроб.

По деревянным трапам в пустоту,

Наследники мирской тщеты,

Обид и злоб,

Они несут,

Шагая в небо, темный гроб.

На них тюрбанов короба

И меховые сапоги,

Чем выше, тем мороз лютей,

По пустоте

Гремят шаги.

Медь дребезжит

И дудок вой

Звенит в ушах.

По небу нескончаемой тропой

Идут – гремит их шаг.

Туда, где вечный разнобой

У слов с судьбой,

Где бедный Розенблюм

Преобразится в ветер верховой

И стихотворный шум.

Питер Пигва за клавикордами

I

Как из клавиш – беглые ноты,

Так из этих нот сладкозвучных

Извлекаю я музыку сердца.

Музыка – больше, чем звуки;

Это то, что я ощущаю,

Сидя в комнате рядом с тобою,

Думая о твоем синем платье

И его шелковых волнах. Вот так же

Старцы вожделели к Сусанне.

В теплом свете зеленого заката

Под деревьями она купалась;

А красноглазые старцы

Смотрели, и струны их жизни

Дрожали, и ветхие вены

Пульсировали пиццикато.

II

В зеленой воде

Прозрачной

Сусанна лежала,

Нежась.

Касания струй

Ласкали ее,

Искали ее,

Была в них

Робость и свежесть.

Под яблонями

На берегу

Сусанна стояла,

Ее знобило,

И не было сил

Навлечь покрывало.

Сусанна шла по траве

Ногами нагими.

Зефиры сновали вокруг,

Как рабыни,

С шарфами прозрачными

И кружевными.

Дыханье чужое

Ожгло ей плечо,

Сверчки онемели.

Она обернулась —

Цимбалы ударили,

Трубы взревели.

III

Тут служанки вбежали с шумным

Дребезжаньем, подобно бубнам,

Удивляясь хозяйки крикам

Против старцев с угрюмым ликом.

И был ропот их в перерывах,

Словно дождик, шумящий в ивах.

И огонь, подъят к небесам,

Осветил красоту и срам.

И служанки умчались с шумным

Дребезжаньем, подобно бубнам.

IV

В воображенье красота мгновенна,

Как незаконченный эскиз творца;

Но воплотясь – она не знает тлена.

Плоть умирает, красота живет.

Так тают вечера в зеленой пене —

Волны возвратной вечное струенье.

Так замирает сад в тисках зимы,

Укрыв свой аромат под рясой тьмы.

Так вянут девы томно и устало

Под свежий звук рассветного хорала.

Сусанна похотливую струну

В сердцах у старцев гаснущих задела —

И скерцо смерти завершило дело.

Теперь она в бессмертии своем

На струнах душ смычком воспоминаний

Играет нескончаемый псалом.

Человек с хронически больным горлом

Мне все равно, какое время года,

На стеклах – плесень лета иль зимы,

Я онемел в стенах своей тюрьмы,

Здесь вечно та же скука, без исхода.

Пусть ветер – вестник пекла или стуж —

Колотит в ставни спящих метрополий,

Пророчествуя им о сельской воле —

Он не нарушит спячки этих душ.

О, язва повседневности! Быть может,

Когда б зиме-сиделке удалось

Сбить жар ее, охолодив насквозь —

До самой ледяной последней дрожи,

Я б тоже мог, сомненья одолев,

Ногтями соскребать со стекол плесень,

Чтоб время одарить охапкой песен.

Но сменит ли оно на милость гнев?

Догадка о гармонии в Ки-Уэсте

Там кто-то пел на берегу морском.

Был голос гениальнее валов;

Вода, которой бог не дал ума,

Могла лишь мучиться, давясь словами

Без смысла – и стенаньем оглашать

Пространство безответное, маша,

Как пугало, пустыми рукавами.

Волна шумела, женский голос пел;

Но шум и песня жили неслиянно,

Звучало в пенье эхо океана —

Гудящий