Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 22

– Выходит, что ручей течет на запад?

С чего бы он решил на запад течь,

Когда все реки в здешней стороне

Текут к востоку, то есть к океану?

Он, видно, так уверен сам в себе,

Что не боится жить наперекор.

Как мы с тобою, – потому что мы —

Такие, в общем. Подскажи какие?

– Упрямые?

         – И юные. Согласен?

Ты мне сказал, когда мы поженились:

Теперь нас будет двое. А давай-ка

И третьего в компанию возьмем.

А вместо обручального кольца

Подарим мостик, – чтобы, как рука,

Он обнимал ручей во сне… Смотри!

Ты видел? Он нам помахал волной,

Он понял нас.

         – Все проще, дорогая.

Волна отплескивает здесь, наткнувшись

На выступ берега, – как это было

С начала дней. Никто нам не махал.

– А я уверена: волна махнула,

Пусть не тебе, но мне – с благою вестью.

– Ну хорошо, возьми ручей себе.

Пусть это будут женские владенья,

Край амазонок, для мужчин запретный,

Куда мне можно проводить тебя

Лишь до границы – и на том умолкнуть.

– Нет, продолжай! Ведь ты не все сказал.

Она предлагает назвать пока еще безымянный ручей Закатным, потому что в местности, где все ручьи и реки текут на восток, лишь этот ручей течет на запад. Он рассуждает о противотоке, который существует в движении природы к своему концу, так что ничего не гибнет, но возрождается снова. Оба зачарованы тем, что сказал другой. Она предлагает отметить этот день тем, что он сказал, он уступает эту честь ей; в конце концов, достигается согласие.

         – Запомним этот день,

Когда ты так сказал.

         – Запомним день,

Когда ты назвала ручей Закатным.

– Запомним этот день за то и это.

Таковы два полюса отношений мужчины и женщины: абсолютное непонимание и идиллическое согласие. Второе – лишь мечта, которая может сбываться в какие-то счастливые моменты взаимной любви, но которая не может быть вечной, Тем более когда человек ведет, так сказать, «двойную игру», когда он еще и поэт, которого призвание уводит в край одиноких дум – в область его Музы; она же для Фроста граничит с областью мрака и смерти, сливается с ней. Об этом – его сонет «Боль во сне» («A Dream’s Pang»).

Боль во сне

Я в лес ушел, и лиственной завесой

Был голос мой певучий поглощен;

И вот ты подошла к опушке леса

И пристально (такой мне снился сон!)

Вгляделась в темноту, – но не решалась

Последовать за мною в глушь и тьму.

«Он знает сам, на что я обижалась,

А значит, и искать меня – ему».

Незримый, средь сплетающихся веток

Стоял я, сердце гордое скрепя,

И было сладкой болью слышать это

В такой близи – и не позвать тебя…

Но не казни меня моей виною:

Сон отлетел – и ты опять со мною.

Читателю не обязательно подробно знать биографию Фроста, чтобы догадаться: его отношения с Элинор не всегда были ровными и гладкими. Одну из их серьезных размолвок запечатлело стихотворение «Крыша» («The Thatch»), написанное в 1914 году в Англии. Здесь центробежная сила обиды побеждается пониманием семьи и человеческой близости как теплого гнезда, без которого человек – лишь крохотная искра в безграничном холоде мира.

Крыша

Я ночью бродил под холодным дождем,

С досадою глядя на собственный дом,

Где свет, не погашенный в верхнем окне,

Никак не давал успокоиться мне.

Ведь свет этот значил, что там меня ждут

И он не потухнет, покуда я тут.

А я не вернусь, пока лампа горит.

Ну что ж, поглядим, кто кого победит,

Посмотрим, идти на попятный кому…

Весь мир погрузился в кромешную тьму,

И ветер был тяжек, как пласт земляной,

И дождь холоднее крупы ледяной.

Но странно: под стрехами крыши моей,

Что летом служила для птичьих семей

Приютом и школою летных наук,

Еще оставалось немало пичуг,

И я, зацепив за приземистый скат,

Спугнул их невольно и сам был не рад.

А птицы взлетали одна за другой

Во тьму, и меня обожгло их бедой.

Обида моя хоть была тяжела,

Да птичья беда тяжелее была:

Ведь им на ночлег не вернуться сюда,

Во мгле не найти обжитого гнезда,

Сухого дупла иль мышиной норы,

И греть будет птаху до самой зари

Лишь искра, что теплится слабо внутри.

Мне стало их жалко, и не оттого ль

В душе вдруг утихли обида и боль,

Я вспомнил, что кровля на доме моем

Потрепана ветром, побита дождем,

Подумал, что крыше починка нужна,

Поскольку совсем прохудилась она,

И капли, наверно, ползут по стене

В каморке, где лампа не гаснет в окне[25].

В свете этих стихов совсем иначе прочитывается стихотворение «С ночью я знаком» («Acquainted with the Night»), входящее в тот же сборник Фроста «Закатный ручей» (1928). Герой стихотворения уходит из дома в ночь (идет дождь – так же, как в стихотворении «Крыша»). Он не хочет ничего никому объяснять, в том числе встречному ночному сторожу. Он слышит внезапный крик с одной из дальних улиц, «но это не было ни зовом вернуться, ни прощанием». Он выходит за край поселка и видит над собой лишь безучастное небо – циферблат, показывающий какое-то абстрактное время, не имеющее отношения к человеческой жизни.

С ночью я знаком

Да, с ночью я воистину знаком.

Я под дождем из города ушел,

Оставив позади последний дом.

Навстречу мне в потемках сторож брел.

Чтоб ничего не объяснять ему,

Я взгляд нарочно в сторону отвел.

Внезапно, сам не знаю почему,

Мне показалось, будто мне кричат

Из города. Я вслушался во тьму.

Но нет, никто не звал меня назад.

Зато вверху расплывчатым пятном