Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 21

Сохранилось свидетельство того, что сам Фрост понимал новизну своего приема в «Пастбище». По воспоминаниям критика Э.А. Ричардса, он говорил так: «Это стихотворение о любви, совершенно новое по трактовке и производимому впечатлению. Полагаю, что во всей английской поэзии вы не найдете ничего подобного»[21].

Подчеркнем еще, что лирический мотив стихотворения не только нов, но и по-фростовски утаен, то есть открыт лишь для читателя, настроенного на одну с ним волну.

Сходный лирический прием использован в стихотворении «За водой» из первого сборника Фроста. Здесь тоже двое идут к ручью, но главное в стихах – не ручей и не пейзаж, а тонко обрисованные отношения этих двоих – его и ее.

За водой

Колодец во дворе иссяк,

   И мы с ведром и котелком

Через поля пошли к ручью

   Давно не хоженым путем.

Ноябрьский вечер был погож,

   И скучным не казался путь —

Пройти знакомою тропой

   И в нашу рощу заглянуть.

Луна вставала впереди,

   И мы помчались прямо к ней,

Туда, где осень нас ждала

   Меж оголившихся ветвей.

Но, в лес вбежав, притихли вдруг

   И спрятались в тени резной,

Как двое гномов озорных,

   Затеявших игру с луной.

И руку задержав в руке,

   Дыханье разом затая,

Мы замерли – и в тишине

   Услышали напев ручья.

Прерывистый прозрачный звук:

   Там, у лесного бочажка —

То плеск рассыпавшихся бус,

   То серебристый звон клинка.

Здесь вообще нет местоимений «ты» и «я», вместо них – только «мы», «нас», «нашу». Есть двое и есть окружающий их мир, который принадлежит двоим («знакомая тропа», «наша роща»). Они понимают друг друга с полуслова, и любая затеянная одним игра (например, в гномов, прячущихся в лесу) мгновенно подхватывается другим. Они настроены на одну волну и одновременно слышат шум ручья: «И руку задержав в руке, / Дыханье разом затая…»

Ручей здесь не просто деталь пейзажа, он являет собой как бы квинтэссенцию их взаимного чувства. Он влажный (без любви жизнь пересыхает), и он сочетает в себе два неразделимых начала, мужское и женское, переданные через сравнение с бусами (в оригинале жемчужными) и клинком. Вся последняя строфа оставляет впечатление чистоты (прозрачный звук, серебристый звон), нежности (жемчуг) и отваги (клинок).

Игра, понятная лишь двоим, – такой предстает любовь в стихотворениях «Телефон» и «Встреча». В первом из них цветок на лугу оказывается телефонной трубкой в руках поэта, а на другом конце беспроводной связи – цветок на подоконнике, с которого говорит его любимая.

Телефон

«Я очень далеко забрел, гуляя,

Сегодня днем.

Вокруг

Стояла тишина такая…

Я наклонился над цветком

И вдруг

Услышал голос твой, и ты сказала —

Нет, я ослышаться не мог,

Ты говорила с этого цветка

На подоконнике, ты прошептала…

Ты помнишь ли свои слова?»

«Нет, это ты их повтори сперва».

«Найдя цветок, стряхнув с него жука

И осторожно взяв за стебелек,

Я уловил какой-то тихий звук,

Как будто шепот „приходи“ —

Нет, погоди,

Не спорь, – ведь я расслышал хорошо!»

«Я так могла подумать, но не вслух».

«Я и пришел».

Во втором стихотворении, тоже не лишенном игрового элемента (два отпечатка ног разного размера интерпретируются как число «меньше двух, но больше одного» – то, чем двое любящих являются до их соединения), замечательны две последних строки: «И ты пошла вперед по той дороге, / Где я прошел, а я – где ты прошла». Любящие дарят друг другу не только свое настоящее и будущее, но и прошлое; и это не такой уж легкий, но совершенно необходимый труд – пройти по дороге, которую одолел каждый любящий до встречи.

Встреча

Мы и не знали, что навстречу шли

Вдоль изгороди луга: я спускался

С холма и, как обычно, замечтался,

Когда заметил вдруг тебя. В пыли,

Пересеченной нашими следами

(Мой след огромен против твоего!),

Изобразилась, как на диаграмме,

Дробь – меньше двух, но больше одного.

И точкой отделил твой зонтик строгий

Десятые от целого. В итоге

Ты, кажется, забавное нашла…

Минута разговора протекла.

И ты пошла вперед по той дороге,

Где я прошел, а я – где ты прошла.

С Элинор, будущей женой и адресатом всей его любовной лирики, Фрост обручился, когда им было по восемнадцать лет. Именно Элинор он посвящал все изданные им книги вплоть до ее смерти в 1938 году[22]. В одном из его поздних писем мы находим признание: «Почти любое мое стихотворение, если его правильно прочесть, окажется о ней»[23].

Но всегда ли отношения мужчины и женщины в лирике Фроста так гармоничны? Отнюдь нет. Возьмем, например, «Домашние похороны». Это длинное стихотворение-диалог, в котором разговаривают женщина, недавно потерявшая своего первенца, и ее муж. Здесь правит неутешная, надрывная скорбь и беспомощные попытки эту скорбь успокоить. Здесь двое фатально не понимают друг друга; их слова, пытаясь достичь другого, словно ударяются о непроницаемую стену. Что стало поводом для написания этого стихотворения? Сам Фрост говорил, что в его основе – история Леоны, старшей сестры Элинор, разошедшейся с мужем после смерти их ребенка в 1895 году. Есть также основания полагать, что в стихах отразилось и личное горе Фростов, потерявших в 1900 году первенца. Впрочем, не стоит искать один конкретный повод. И. Бродский, посвятивший разбору этого стихотворения бо́льшую часть своего эссе «Скорбь и разум», предостерегает читателя от прямолинейности биографического подхода: литературные биографии всё упрощают. Для нас сейчас важно, что стихотворение фиксирует второй, крайний полюс в отношениях мужчины и женщины – полную невозможность понять друг друга, абсолютную дисгармонию.

Этому полюсу можно противопоставить другое стихотворение-диалог, «Закатный ручей»[24] («The West-Running Brook»). Здесь Он и Она не только не спорят, но внимательно выслушивают и радостно подхватывают мысли друг друга.

Закатный ручей

– Где запад, Фред? – Вон там, любовь моя!