История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 32

его патогенным. В своем историческом зарождении психоанализ неотделим от генерализации диспозитива сексуальности и возникших в связи с ней механизмов вторичной дифференциации. Здесь вновь показательна проблема инцеста. С одной стороны, как мы видели, запрет инцеста преподносился как абсолютно универсальный принцип, позволяющий мыслить одновременно и систему супружества, и режим сексуальности; таким образом, в той или иной форме он действовал для любого общества и для любого индивида. Но на практике психоанализ поставил себе задачу снять у тех, кто имеет возможность к нему прибегнуть, вызываемые этим запретом эффекты вытеснения: он позволил им перевести свои инцестуозные желания в дискурс. С другой стороны, в то же самое время началось систематическое преследование инцестуозных практик в деревнях и в некоторых городских средах, куда психоанализ не имел доступа: плотная административно-судебная сеть была создана, чтобы положить им конец; целая политика защиты детства и опеки над «уязвимыми» несовершеннолетними была развернута среди прочего для того, чтобы вырвать их из семей, которые подозревались – из-за стесненности жилья, опасной близости родителей и детей, склонности к разврату, «примитивной» дикости или дегенеративности – в практике инцеста. Если диспозитив сексуальности с XVIII века интенсифицировал аффективные отношения и проявления телесной близости между родителями и детьми, если в буржуазной семье имело место постоянное побуждение к инцесту, то в применении к низшим классам режим сексуальности, наоборот, стал подразумевать исключение практик инцеста или по меньшей мере их перевод в иную форму. Когда в одной части общества инцест преследовался как форма поведения, в другой части общества психоанализ стремился выявить его в виде желания и освободить тех, кого мучило это желание, от строгости вытеснявшего его запрета. Не следует забывать, что открытие эдипова комплекса совпало по времени с юридическим оформлением процедуры лишения отцовских прав (во Франции соответствующие законы были приняты в 1889 и 1898 годах). В то же самое время, когда Фрейд выяснял, каким было желание Доры, и старался дать ему выразиться в словах, в других социальных слоях искали способы предотвратить всякие проявления подобной предосудительной близости: с одной стороны, отец получал статус объекта непреодолимой любви, с другой – если оказывался таковым, то лишался родительских прав по закону. Таким образом, психоанализ как терапевтическая практика для избранных играл дифференцирующую роль по отношению к другим процедурам генерализованного к этому моменту диспозитива сексуальности. Тем, кто потерял исключительную привилегию заботиться о своей сексуальности, досталась привилегия испытывать сильнее других направленный на нее запрет и пользоваться методом, позволяющим снять эффекты вытеснения.

История диспозитива сексуальности, каким он развивался с классической эпохи, может служить археологией психоанализа. В самом деле, психоанализ, как мы видели, играет в этом диспозитиве несколько ролей одновременно: он служит механизмом присоединения сексуальности к системе супружества, он выступает противовесом теории дегенерации и он функционирует как дифференцирующий элемент в общей технологии пола. С опорой на него великое требование признания, возникшее давным-давно, приобрело новый смысл: теперь оно требует снять вытеснение. Задача нахождения истины оказалась сопряжена с оспариванием запрета.

Это и открыло возможность совершить важный тактический сдвиг: переинтерпретировать весь диспозитив сексуальности в терминах генерализованного подавления; соотнести это подавление с общими механизмами господства и эксплуатации; объединить взаимосвязью процессы, которые позволяют ускользнуть от этих механизмов и от подавления сексуальности. Так между двумя мировыми войнами вокруг Райха сформировалась историко-политическая критика подавления пола. Эта критика имела большую ценность и принесла весомые плоды. Но сама возможность ее успеха была связана с тем, что она всегда шла внутри диспозитива сексуальности, не занимая внешнюю или враждебную ему позицию. Тот факт, что в половом поведении западных обществ произошли столь значительные изменения, хотя ни одно из обещаний и политических условий, которые связывал с их возможностью Райх, не было реализовано, заставляет без колебаний усмотреть во всей этой сексуальной «революции» или «борьбе с подавлением» не более – но и не менее, что уже очень много, – чем тактический маневр и переориентацию в большом диспозитиве сексуальности. И вместе с тем понятно, почему не стоит искать в этой критике ни базовую схему истории того же диспозитива, ни основу движения, способного привести к его демонтажу.

V. Право на смерть и власть над жизнью

Долгое время одной из определяющих привилегий суверенной власти было право на жизнь и смерть. Формально оно, должно быть, вытекало из старой patria potestas[57], которая предоставляла римским отцам семейств право «располагать» жизнью своих детей с такой же полнотой, как и жизнью рабов: они «давали» детям жизнь и могли ее у них отнять. В понимании теоретиков классической эпохи право на жизнь и смерть является уже значительно смягченной формой этой власти. Предполагается, что суверен может осуществлять его по отношению к своим подданным не абсолютно и безусловно, а только тогда, когда под угрозой оказывается его собственное существование: речь идет о своеобразном праве ответа. Допустим, суверену угрожают внешние враги, намеренные свергнуть его или оспорить его права. Тогда он может на законных основаниях начать войну и потребовать от своих подданных принять участие в защите государства; не «предполагая их смерти напрямую», он вправе «положить их жизнь»: в этом смысле он вершит над ними «непрямое» право на жизнь и смерть[58]. Но если против него восстает и преступает его законы один из его подданных, тогда он может исполнить над его жизнью прямую власть – убить его в наказание. Так понимаемое право на жизнь и смерть уже не является абсолютной привилегией: оно обусловлено защитой суверена и его собственным выживанием. Следует ли видеть в нем вслед за Гоббсом перенос на государя права защищать свою жизнь ценой смерти других, которым в естественном состоянии обладает каждый? Или это особое право, возникающее вместе с новым юридическим существом, каковым является суверен?[59] Как бы то ни было, право на жизнь и смерть и в его старой, абсолютной, и в современной, относительной и ограниченной форме – это право асимметричное. Суверен осуществляет свое право на жизнь не иначе как пуская в ход или оставляя за собой право убить; он обозначает свою власть над жизнью не иначе как через смерть, которой может потребовать. Право, называемое «правом на жизнь и смерть», на деле было правом заставить умереть или позволить жить. Недаром его символизировал меч. И, возможно, эту юридическую форму нужно соотнести с историческим типом общества, в котором власть действовала по существу как инстанция изъятия, как механизм вычета, как право присваивать часть богатств, как принудительный отбор у подданных продуктов, благ, услуг, труда и крови. Власть была в данном случае прежде всего правом забирать