История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 31

ради самоутверждения. В ней наметился и другой проект, нацеленный на бесконечное приумножение силы, энергии, здоровья, жизни. Валоризацию тела есть все основания связывать с процессом роста и укрепления буржуазной гегемонии, но вовсе не из-за товарной стоимости, которую приобрела рабочая сила, а из-за политической, экономической, исторической ценности, которую приобрело для настоящего и будущего буржуазии «культивирование» ею собственного тела. От этого в какой-то мере зависело ее господство, оказавшееся делом не только экономическим или идеологическим, но и «физическим». Недаром в конце XVIII века одна за другой выходят книги о гигиене тела, об искусстве долголетия, о методах, способствующих рождению здоровых детей и обеспечению им как можно более долгой жизни, о способах улучшения потомства. Вся эта литература свидетельствует, таким образом, о взаимосвязи буржуазной заботы о теле и поле с «расизмом», причем совсем другим, нежели тот, что был присущ дворянству и следовал в основном консервативным целям, – с расизмом динамическим, с расизмом экспансии, пусть и в зачаточном виде, так как ему пришлось дождаться второй половины XIX века, чтобы принести плоды, которых вкусили мы.

Да простят меня те, для кого буржуазия означает замалчивание тела и вытеснение сексуальности, а классовая борьба подразумевает стремление покончить с этим вытеснением. «Стихийная философия» буржуазии, возможно, не была настолько идеалистической и кастрирующей, как о ней говорят; во всяком случае, одна из первоочередных ее забот заключалась в том, чтобы наделить себя особым телом и особой сексуальностью – заручиться силой, будущностью этого тела, его приумножением в веках путем организации диспозитива сексуальности. И этот процесс был связан с движением, в котором буржуазия утверждала свое отличие и свою гегемонию. Думаю, нужно признать, что одной из фундаментальных форм классового сознания является утверждение тела – по крайней мере, именно так было с буржуазией в ходе XVIII века: она превратила голубую кровь дворян в крепкий организм и здоровую сексуальность. Понятно, почему она так долго медлила и колебалась, прежде чем признать тело и пол за другими классами – теми, которые эксплуатировала. Условия жизни пролетариата, особенно в первой половине XIX века, показывают, что никакой заботы о его теле и половой жизни еще не было и в помине[56]: неважно было, живут эти люди или умирают, так или иначе они воспроизводились сами собой. Чтобы пролетариат обрел тело и сексуальность, чтобы его здоровье, его половая жизнь и его воспроизводство стали проблемой, понадобились неурядицы (особенно урбанистические: групповое жилье, теснота, антисанитария, эпидемии – например, холера 1832 года, а также проституция и венерические болезни), неотложные экономические требования (развитие тяжелой промышленности, нуждавшейся в стабильном и компетентном персонале, необходимость контролировать потоки населения и регулировать демографические показатели) и, наконец, внедрение целой технологии контроля, позволяющей держать эти тело и сексуальность, в итоге всё-таки признанные, под надзором (школа, жилищная политика, общественная гигиена, службы помощи и страховки, всеобщая медикализация населения – словом, обширный административно-технический аппарат, который и обеспечил безопасное введение диспозитива сексуальности в эксплуатируемый класс, чтобы он уже не угрожал послужить утверждению другого класса в пику буржуазии, а оставался орудием ее гегемонии). Отсюда, вероятно, и настороженный прием этого диспозитива пролетариатом, его склонность заявлять, что вся эта сексуальность – дело буржуазии и его не касается.

Некоторые считают, что здесь можно изобличить два симметричных лицемерия: доминирующее лицемерие буржуазии, которая якобы отрицает свою сексуальность, и навязанное лицемерие пролетариата, который не признает свою сексуальность из соображений воспринятой им идеологии противоположной стороны. Думать так – значит плохо понимать процесс, в котором буржуазия, наоборот, с надменным политическим апломбом наделяла себя болтливой сексуальностью, а пролетариат долгое время отказывался признавать ее в качестве своей, когда ему стали навязывать ее в целях подчинения [assujettissement]. Если «сексуальность» – это совокупность эффектов, вызываемых в телах, поведении, социальных отношениях определенным диспозитивом, основанным на сложной политической технологии, то нужно признать, что этот диспозитив не действует в разных местах симметрично и, следовательно, не вызывает там одни и те же эффекты. Поэтому стоит вернуться к давно раскритикованным формулам и сказать, что существует буржуазная сексуальность и, шире, классовые сексуальности. Или, вернее, что сексуальность изначально, исторически является буржуазной и вызывает путем цепи сдвигов и переносов специфические классовые эффекты.

* * *

Еще несколько слов. Итак, на протяжении XIX века произошла генерализация диспозитива сексуальности исходя из некоего гегемонного очага. В итоге, разными способами и с помощью разных инструментов, всё социальное тело оказалось наделено «сексуальным телом». Сексуальность стала универсальной? Здесь в дело вступает новый дифференцирующий элемент. Буржуазия, не без некоторого сходства с тем, как в конце XVIII века она противопоставила ценной крови дворян свое тело и свою драгоценную сексуальность, в конце следующего столетия начинает искать способ переопределить специфичность своей сексуальности по отношению к сексуальности других, подтвердить ее отличие, провести разделительную линию, призванную обособить и защитить ее тело. Это уже не будет линия, утверждающая сексуальность, наоборот, это будет линия, преграждающая ей путь; определять отличие будет теперь запрет или, по крайней мере, способ его реализации и строгость его предписания. Теория подавления, которая постепенно охватит собой весь диспозитив сексуальности и припишет ему значение генерализованного запрета, берет начало именно здесь. Она исторически связана с распространением диспозитива сексуальности. С одной стороны, она будет оправдывать его авторитарное и обязывающее расширение, полагая в качестве принципа, что всякая сексуальность должна подчиняться закону или, вернее, что только действие закона и делает ее сексуальностью: вы не только должны подчинять свою сексуальность закону – вы должны подчиняться закону, чтобы обладать сексуальностью. Но с другой стороны, теория подавления будет компенсировать всеобщее распространение диспозитива сексуальности анализом дифференциальной игры запретов для разных социальных классов. Дискурс конца XVIII века говорил: «В нас есть один ценный элемент, которого стоит бояться и который нужно беречь, прилагая к нему все наши заботы, если только мы не хотим, чтобы он породил бесчисленные напасти». Теперь на смену этому дискурсу пришел другой, говорящий: «Наша сексуальность, в отличие от сексуальности других, подвержена столь суровому подавлению, что в этом и заключена опасность: мало того что пол – это грозный секрет, как без конца внушали предыдущим поколениям духовники, моралисты, педагоги и медики, мало того что его нужно выманить и заставить открыть свою истину; он несет в себе столько угроз как раз потому, что мы слишком долго – укорами совести, обостренным чувством греха, лицемерием, чем угодно еще – принуждали его молчать». И отныне социальная дифференциация будет удостоверяться уже не «сексуальным» качеством тела, а силой подавления этого качества.

В этот момент и вступает в дело психоанализ – теория фундаментальной сопричастности закона и желания и одновременно техника снятия эффектов запрета, когда строгость делает