История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 30

медиков и воспитателей с конца XVIII до конца XIX века, – то он был не ребенком из народа, будущим рабочим, которого следовало обучить дисциплине тела, а школьником, чадом, окруженным слугами, наставниками, гувернантками и рисковавшим истощить не столько свою физическую силу, сколько свои умственные способности, моральный долг и обязанность обеспечить своей семье и своему классу здоровое потомство.

Напротив, народные слои долгое время ускользали от диспозитива «сексуальности». Разумеется, отдельные узы – престиж законного брака и деторождения, исключение кровосмесительных связей, предписания социальной и локальной эндогамии – привязывали их к диспозитиву «супружества». А вот христианская технология плоти, скорее всего, не оказала на них особого влияния. Что же касается механизмов сексуализации, они проникали в народные массы медленно, и на этом пути, полагаю, можно выделить три этапа. Вначале в связи с проблемами рождаемости на исходе XVIII века выяснилось, что искусство обманывать природу вовсе не является привилегией горожан и развратников – им владеют и пользуются также те, кто, с их близостью к природе, должны были бы, как никто другой, ему противиться. Затем, примерно в 1830-е годы, организация «канонической» семьи стала инструментом политического контроля и экономического регулирования, необходимым для подчинения [assujettissement] городского пролетариата: началась большая кампания «морализации бедных классов». И наконец, в конце XIX века установился – во имя всеобщей защиты общества и расы – судебный и медицинский контроль извращений. Можно сказать, что на этом этапе диспозитив «сексуальности», уже разработанный в самых сложных и самых активных формах для привилегированных классов и их собственными силами, распространился по всему обществу. Но в разных социальных слоях он принимал разные формы и применял разные инструменты (менялись и распределение ролей между медицинской и судебной инстанциями, и способ функционирования медицины пола).

* * *

Напомнить эти хронологические ориентиры, относящиеся к изобретению техник или к календарю их распространения, немаловажно. Они делают крайне сомнительной идею репрессивного цикла с его началом и концом или, по меньшей мере, кривой подавления с ее точками перегиба: по всей вероятности, не было никакой эпохи половых ограничений. Также они заставляют усомниться в однородности процесса на всех уровнях и во всех классах общества: не было единой политики пола. А главное – они делают проблематичными смысл и побудительные мотивы процесса: судя по всему, диспозитив сексуальности был установлен теми, кого по традиции называли «правящими классами», вовсе не как принцип ограничения удовольствия других. Скорее, они вначале опробовали это ограничение на себе. Очередной вариант буржуазного аскетизма, столько раз описанного в связи с Реформацией, новой трудовой этикой и подъемом капитализма? Нет, здесь, похоже, имел место не аскетизм, во всяком случае не отказ от удовольствия и не дисквалификация плоти, наоборот – имели место интенсификация тела, проблематизация здоровья и условий его поддержания: возникли новые техники максимизации жизни. Дело заключалось не в подавлении половой активности эксплуатируемых классов, а прежде всего в заботе о теле, здоровье, продолжительности жизни, деторождении и потомстве классов «господствующих». На этой-то территории и возник вначале диспозитив сексуальности как новое распределение удовольствий, дискурсов, истин и властей. И здесь стоит заподозрить скорее самоутверждение одного класса, чем порабощение им другого – защиту, охрану, усиление, экзальтацию им себя, которые затем ценой различных трансформаций были распространены на других как орудия экономического контроля и политического подчинения [sujétion]. Направляя на свою собственную сексуальность технологию власти и знания, которую она сама изобрела, буржуазия набивала политическую цену своему телу, своим ощущениям, своим удовольствиям, своему здоровью и долголетию. Неверно было бы выделять во всех этих процедурах элементы ограничения, умолчания, стыдливости и уклончивости, соотнося их с неким конститутивным запретом, вытеснением или инстинктом смерти. Складывалась – путем утверждения себя, а не порабощения других – особая политическая организация жизни. Класс, обретавший в XVIII веке гегемонию, конечно же, не стремился избавить свое тело от пола – бесполезного, расточительного и опасного, как только он выходил за рамки репродуктивных задач; наоборот, он, можно сказать, наделил себя телом, нуждающимся в заботе, защите, уходе, охране от всех опасностей и контактов, в тщательном обособлении от других тел ради сохранения его дифференциальной ценности. Именно для этого предназначалась, наряду с другими средствами, технология пола.

Пол – не та часть тела, которую буржуазии нужно было дисквалифицировать или аннулировать, чтобы направить силы тех, над кем она господствовала, на труд. Пол – тот ее собственный элемент, который беспокоил и занимал ее больше всех остальных, который требовал и добивался от нее заботы и который она пестовала со смесью страха, любопытства, наслаждения и взволнованности. Она отождествила с ним или по меньшей мере подчинила ему свое тело, так что то перешло по ее воле в его таинственную и беспредельную власть; она связала с ним свои жизнь и смерть, возложив на него ответственность за свое будущее здоровье; она поручила ему свое грядущее, заподозрив его неминуемые последствия для своего потомства; наконец, она подчинила ему свою душу, усмотрев в нем ее самый сокровенный и самый влиятельный элемент. Не стоит думать, будто буржуазия символически кастрировала себя, чтобы отказать другим в праве обладать полом и пользоваться им по своему усмотрению. Лучше обратить внимание на то, как она с XVIII века всеми силами наделяла себя сексуальностью и строила на ее основе свое особое «классовое» тело, характеризуемое здоровьем, гигиеной, потомством, расой: можно говорить об автосексуализации ею своего тела, о воплощении пола в ее теле, об эндогамии пола и тела. Для которых, полагаю, имелось несколько причин.

Прежде всего – перенос в других формах приемов, которые дворянство использовало, чтобы обозначить и поддержать свое сословное отличие. Ведь родовая аристократия тоже утверждала специфичность своего тела, но – через кровь, то есть через древность своей родословной и престиж брачных уз с другими семьями; буржуазия, наделяя себя телом, шла с противоположной стороны – через свое потомство и здоровье своего организма. Для буржуазии «кровью» стал ее пол. И это не игра словами; многие традиционные темы дворянского сословия обнаруживаются и у буржуазии XIX века, только на сей раз в изводе биологических, медицинских или евгенических требований: забота о родословной стала заботой о наследственности; устраивая брак, учитывали теперь не только экономические мотивы и требования социальной однородности, не только обещания наследства, но и угрозы наследственности; семьи носили и в то же время скрывали нечто вроде обратной и омраченной версии герба, в четвертях которого размещались предметы позора – болезни или пороки родственников: паралич деда, неврастения матери, чахотка младшей дочери, истерия или эротомания тетки, дурные нравы кузенов. Однако в этой заботе о сексуальном теле содержалось нечто большее, чем перехват дворянских тем, предпринятый буржуазией