История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 33

Но начиная с классической эпохи Запад пережил очень глубокую трансформацию механизмов власти. «Изъятие», служившее ее главной формой, постепенно стало лишь одной из ее деталей в числе других, отвечающих за побуждение, усиление, контроль, опеку, наращивание и организацию подчиняемых ею сил: власть, ранее преданная торможению, усмирению или уничтожению сил, взялась их продуцировать, растить и упорядочивать. С тех пор право на смерть начало смещаться в сторону требований власти, управляющей жизнью, или по меньшей мере опираться на них и строиться в соответствии с их приоритетами. Смерть, которая обосновывалась правом суверена защищать себя или требовать, чтобы его защищали, стала всего лишь изнанкой права социального тела обеспечивать, поддерживать и развивать свою жизнь. При этом никогда войны не были такими кровавыми, какими стали с XIX века, и никогда правящие режимы при прочих равных не подвергали свои собственные народы таким масштабным истреблениям. Однако эта чудовищная власть смерти преподносится отныне – чем, возможно, объясняются частично ее сила и цинизм, с каким она до такой степени расширила свои границы, – как дополнение к власти, которая позитивно осуществляется над жизнью, занимается управлением жизнью, ее наращиванием и приумножением, применяет к жизни меры точечного контроля и общего регулирования. Войны ведутся уже не во имя суверена, которого нужно защитить, а во имя общего существования; целые народы отправляют на взаимное уничтожение ради их же жизни. Бойни приобрели жизненную необходимость. Не что иное, как управление жизнью и выживанием тел и рас, заставило множество режимов предпринять множество войн и убить множество людей. И чем глубже эта технология войн затягивает их в воронку полного уничтожения, тем крепче – этот разворот замыкает круг – решения о начале и окончании войн связываются с голым вопросом выживания. Атомарная ситуация сегодняшнего дня является итогом этого процесса: власть подвергнуть одну популяцию всеобщей смерти служит подкладкой власти гарантировать другой популяции сохранение жизни. Принцип «Можешь убить – можешь выжить», определявший тактику сражений, стал принципом стратегии государств. Только существование, которое теперь является ставкой, – это уже не юридическое существование суверенитета, а биологическое существование конкретной популяции. Если мечтой современных форм власти действительно является геноцид, то не потому, что сегодня возвращается старое право убивать, а потому, что власть располагается и реализуется на уровне жизни, вида, расы и массовых феноменов населения.

Перейдя на другой уровень, я бы попробовал привести пример смертной казни. Долгое время она была, наряду с войной, одной из форм власти меча и представляла собой ответ суверена тому, кто посягал на его волю, на его закон, на его личность. Постепенно умиравших на эшафоте становилось всё меньше, а число погибавших на войне, наоборот, всё больше. Но причины сокращения числа одних и роста числа других – одни и те же. С тех пор как власть взяла на себя функцию управления жизнью, применение смертной казни стало затрудняться не в силу пробуждения гуманных чувств, а в силу принципа существования власти и логики ее отправления. Если главная задача власти – обеспечивать, поддерживать, укреплять, приумножать и упорядочивать жизнь, разве может служить реализацией ее наивысших прерогатив предание смерти? Для такой власти смертная казнь – это одновременно предел, скандал и противоречие, и потому основанием для ее сохранения может служить не столько масштаб преступления, сколько монструозность преступника, его неисправимость – и защита общества. На законных основаниях убивают тех, кто представляет для других своего рода биологическую опасность.

Можно сказать, что старое право заставить умереть или позволить жить уступило место власти заставить жить или вытеснить в смерть. Не исключено, что именно так объясняется дисквалификация смерти, о которой свидетельствует постепенный выход из употребления ритуалов, которые сопутствовали ей прежде. Стремление обойти тему смерти связано не столько с каким-то новым страхом, который якобы сделал ее невыносимой для наших обществ, сколько с тем, что от нее постоянно уклоняются процедуры власти. При переходе из мира сего в мир иной смерть была сменой земного господства другим господством, несравнимо более мощным, и сопровождавшее ее торжество относилось к области политических церемоний. Когда же власть подключилась к жизни на всём ее протяжении, смерть стала для нее пределом, ускользающим от нее моментом: она стала самой сокровенной, самой «частной» точкой существования. Неудивительно, что самоубийство, некогда считавшееся преступлением, так как оно было своего рода узурпацией права на смерть, пользоваться которым мог только суверен, земной или небесный, в XIX веке одним из первых в числе форм поведения вошло в поле социологического анализа: ведь оно обнаруживало на границах и в порах власти, исполнявшейся отныне над жизнью, индивидуальное и частное право на смерть. Решимость умереть, настолько странная и в то же время настолько регулярная и постоянная в своих проявлениях, что ее трудно было объяснить индивидуальными особенностями или несчастьями, стала одним из первых предметов изумления для общества, в котором политическая власть взяла на себя задачу управления жизнью.

Среди конкретных форм, в которых эта власть над жизнью развивалась с XVII века, можно выделить две основные: они не противостояли друг другу, а были скорее двумя полюсами развития, связанными целым пучком отношений. Один из этих полюсов, возникший, судя по всему, первым, был сосредоточен вокруг тела как машины: выучка тела, повышение его способностей, извлечение его сил, параллельное наращивание его полезности и покорности, его интеграция в эффективные и экономичные системы контроля – всё это обеспечивалось процедурами власти, развивавшими модель дисциплин. Это анатомополитика человеческого тела. Второй полюс оформился немного позднее, к середине XVIII века, и был, в свою очередь, сосредоточен на теле-виде, то есть на теле, пронизанном механикой живого и служащем опорой для биологических процессов: размножения, рождаемости, смертности, здоровья, продолжительности жизни, долголетия – с целым комплексом условий, от которых зависит их колебание. Взятие всего этого под опеку шло с помощью целого ряда вмешательств и форм регуляторного контроля. Это биополитика населения. Дисциплины тела и способы регулирования населения послужили двумя полюсами, вокруг которых развернулась организация власти над жизнью. Внедрение в ходе классической эпохи этой большой двуликой технологии – анатомической и биологической, индивидуализирующей и специфицирующей, обращенной к телесным навыкам и к жизненным процессам – определило черты власти, высшей функцией которой стало, по-видимому, уже не предание смерти, а всестороннее освоение жизни.

Былое могущество смерти, служившее символом власти суверена, теперь тщательно перекрыто управлением телами и просчитанным распоряжением жизнью. В классическую эпоху стремительно развивались различные дисциплины: школы, коллежи, казармы, мастерские; в поле политических практик и экономических наблюдений входили проблемы рождаемости и продолжительности жизни, общественного здравоохранения, жилья и миграций;