Подлинная история оккультизма XX века. Свет с Востока - Рафаэль Кормак Страница 15

Манетти, уроженец небольшой деревушки близ Флоренции, в 1925 году провозгласил себя «настоящим национальным факиром». У него не было никакой экзотической истории, и он честно признавался, что он простой итальянец, который интересуется учением факиров. Тем самым он доказывал, что овладеть таинственным искусством способен каждый. Пик карьеры Манетти приходится на осень 1925 года, когда его запечатали в гроб и поездом отправили из Алессандрии в Милан, где вскрыли гроб в Палаццо делло Спорт. На вокзале Алессандрии его провожала огромная толпа, не менее огромная встречала через сто километров, на вокзале Милана. Гроб доставили в Палаццо делло Спорт, где зрители с волнением ожидали развязки. Крышку открыли, все увидели окостеневшее и, казалось бы, безжизненное тело Манетти в каталептическом состоянии. После недолгого, но мучительного ожидания Манетти ожил, открыл глаза, сделал глоток коньяка и окончательно пришел в себя – к вящей радости зрителей[117].

После парижского лета Тахра Бея 1925 года о нем стали писать все мировые газеты, и в городах, где он никогда не бывал, начали появляться новые факиры. Во второй половине 1920-х годов мир охватила настоящая факирская лихорадка. В Алжире выступал факир Витри, в Кракове – Бен Куро, в Будапеште – Тхавара Рей, в Берлине – Блакаман, а в Вене – женщина-факир Лейла Ханум. В Штутгарте факира То Кха якобы похоронили живьем на сто двадцать часов. В Варшаве некий Мойше Штерн выступал под именем Тахра Бей и демонстрировал полную нечувствительность к боли, втыкая в себя иголки.

В апреле 1926 года факирская лихорадка достигла Лондона. Никому не известный факир Рахман Бей объявил, что устроит приватную демонстрацию факиризма 27 апреля в отеле «Савой». Рахман Бей заявлял, что родился в Эритрее и принадлежал к египетскому спиритуальному союзу «Свет» – явный намек на союз Тахра Бея под аналогичным названием. Представление Рахман Бея во многом напоминало шоу Тахра Бея: «он втыкал шляпные булавки в щеки, и те выходили у него изо рта», лежал на ложе, утыканном гвоздями, гипнотизировал кроликов и читал содержимое запечатанных конвертов[118].

Ранее Тахра Бей не обращал внимания на других европейских факиров, но попытка Рахман Бея покорить Англию его взбесила. Он публично осудил нового соперника: «Я никогда о нем не слышал. Могу лишь предположить, что он пытается копировать мои достижения»[119]. Тахра Бей явно нервничал и решил пересечь Ла-Манш, чтобы утвердить свое первенство. 28 апреля, через день после выступления Рахман Бея, Тахра Бей вышел на сцену лондонского театра Скала. Билеты были бесплатными, кроме того, для зрителей работал бар, благодаря чему изначальный факир собрал зрителей больше, чем его соперник. Кроме того, ему удалось привлечь более влиятельных персон. Среди его зрителей были известная путешественница и писательница леди Дороти Миллз и писатель и страстный поклонник йоги Фрэнсис Йейтс-Браун. Тахра вышел на сцену в окружении большой группы врачей, среди которых были один из основателей Лондонской школы тропической медицины, сэр Уильям Симпсон, и известный невролог сэр Джеймс Первис-Стюарт. Началось представление. Помимо обычных номеров, включая и погребение заживо, Тахра Бей продемонстрировал чтение мыслей и ясновидение. Удивительно, но предсказанный им победитель июньского дерби в Эпсоме, Коронак, действительно одержал победу.

Во Франции факир пользовался огромной популярностью, но Лондон 1920-х годов был гораздо более консервативным. Властителей дум столь необычные и пугающие демонстрации не впечатлили. После первого выступления Рахман Бея в газете появился такой уничижительный отзыв:

«Несколько месяцев назад в Париже приобрели колоссальную популярность отвратительные выступления факиров. Прошлым вечером такой факир, некий египтянин Рахман Бей, выступил и в Лондоне. Остается только надеяться, что это не станет началом сходной жажды ужасного в нашей стране. К счастью, представления, которые очаровывают французов, часто встречают у нас более прохладный прием. Эти представления все еще весьма популярны в Париже, но в Лондоне они мгновенно потерпели полный крах»[120].

Оба вечера зрители падали в обморок, увидев жуткие демонстрации физической выносливости. Видевшие эти представления называли их «отвратительными», «мерзкими» и «пугающими»[121]. Времени на восприятие глубоких философских посланий факиризма почти не было, но вряд ли они были бы восприняты позитивно. Журналист, который присутствовал на выступлении Тахра Бея в театре Скала, не мог понять, почему «религиозные общества посылают таких людей в Европу, чтобы те втыкали шляпные булавки себе в щеки»[122].

На следующий день после первого выступления Тахра Бея в министерство внутренних дел поступили жалобы. Демонстрация физической выносливости оказалась лондонской публике не по силам. Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными внесло свою лепту, выступив против гипнотизирования кроликов на сцене. И офис лорда Чемберлена, осуществлявший цензуру над театральными представлениями в Англии, тут же запретил в Лондоне все публичные выступления «египетских факиров»[123]. Для многих это стало облегчением. Слабая лондонская публика не будет видеть мрачные представления, которые так нравились парижанам. Лондон был избавлен от факирской лихорадки. У факиров не было оснований задерживаться в Англии: британцы оказались безнадежно глухи к их посланиям. Тахра Бей вернулся во Францию, Рахман Бей решил отправиться в Америку, где, по словам его менеджера, «можно отрезать на сцене голову… и никто не станет возражать»[124].

Итак, Рахман Бей поднялся на борт судна «Левиафан» и отплыл в Нью-Йорк. Корабль был «несомненно самым роскошным» в Атлантике. На борту имелись турецкие бани, большая библиотека и собственный ресторан «Ритц-Карлтон»[125]. Рахман Бей путешествовал первым классом. Его спутниками были директор большого американского универмага, богатый канадский торговец бриллиантами и советский кинорежиссер. Но 17 мая, когда судно вошло в доки 42-й улицы Нью-Йорка, Рахман Бей стал самым ярким его пассажиром. Он, как истинный факир, вышел в белоснежном одеянии и белом тюрбане.

Нью-Йорк, в отличие от Лондона, был готов встретить его с распростертыми объятиями. В 1910-е годы Америка не пережила таких катастроф, как Европа, но и здесь многие искали лекарства от захватывающего весь мир материализма. Обеспокоен был даже президент, Кэлвин Кулидж. В обращении к нации в День независимости 1925 года он предостерег американцев от «языческого материализма» и заявил, что «мы должны питать достойное почтение к святым вещам»[126]. Американцы смотрели вокруг и видели, что послевоенная культура проникнута духом денег и материальной выгоды. Они забыли духовные основы прежних веков.

Нью-Йорк, город Уолл-стрит и гигантских небоскребов, устремленных в небеса, был истинным сердцем американского материализма. Но тут жило множество тех, кто выступал против подобной концепции прогресса. Стремясь избавиться от пустого приобретательства, многие ньюйоркцы, как и европейцы, открылись так называемой духовной мудрости Востока. В 1923 году Гэри Г. Говил, недавно прибывший в Нью-Йорк из Индии, намереваясь показать жителям города достижения культуры Востока, решил создать некое «Восточное общество», которое быстро стало издавать журнал «Восток» (Orient). Этот журнал, с которым сотрудничали лучшие писатели и журналисты своего времени, ориентировался на поколение,