Подлинная история оккультизма XX века. Свет с Востока - Рафаэль Кормак Страница 10

Внимание к себе в Париже Тахра Бей привлек сразу же. Когда таинственный факир в восточном одеянии прогуливался перед оперным театром, на площади возникла пробка: люди останавливали машины, чтобы поглазеть на его развевающуюся мантию и бородку, как у Христа. Несколько недель он давал длинные интервью французским газетам. Он говорил, что в Риме был представителем константинопольского мистического общества изучения оккультных тайн Востока, а теперь прибыл в Париж, чтобы донести знание до духовно отсталого Запада. Одному журналисту он заявил, что наука в Европе находится еще в младенчестве, «особенно наука духа», и он намерен исправить эту ситуацию[63]. Корреспондент американской газеты в Париже описывал поездку Тахра Бея как «самую выдающуюся миссию. Мы долгое время посылали миссионеров на Восток, чтобы рассказать местным жителям, что у них есть душа. Теперь Восток посылает миссионеров к нам, чтобы доказать нам, что у нас есть душа»[64].

В Париже стал распространяться небольшой буклет о Тахра Бее, где был раздел, посвященный его биографии. История рождения в Стамбуле и юношеские приключения в Смирне исчезли. В буклете говорилось, что Тахра Бей родился в 1897 году в городе Танта в дельте Нила. В этом городе находилось святилище святого суфия Ахмеда аль-Бадави. Отец Тахра Бея был факиром, и сын тоже стал факиром. «Рождение факира, как и сама его жизнь, наполнено чудесами и легендами». Согласно традиции, факир может иметь только одного ребенка, рожденного «от избранной им девственницы». Во время беременности родители молились, чтобы мальчик унаследовал дух факира (Тахра Бей утверждал, что факирами могут быть только мужчины[65]). К счастью, он действительно унаследовал мистический дух и стал обучаться оккультным тайнам. Раннее детство Тахра Бей провел в Египте, но в 1905 году семье пришлось перебраться в Стамбул из-за непонятной «арабской революции». В османской столице он начал учиться на врача (этот элемент истории оставался неизменным в течение всей жизни Тахра Бея). В конце 1910-х годов он стал магистром «таинственной науки древних» и основал собственное оккультное общество, чтобы нести свет знания Западу. «Тахра Бей – апостол науки», – так заканчивался буклет[66].

22 июля Тахра Бей впервые выступил в Париже публично. Он вышел на сцену зала Адьяр, официального театра французского Теософского общества. К этому времени Тахра Бей уже более двух лет оттачивал свое выступление и прекрасно подготовился. В зале курились благовония, готовя публику к тому, что зрителям предстояло увидеть. В десять вечера Тахра Бей в облачении факира вышел на сцену и мелодраматично разорвал ткань, обнажив грудь. Зрители ахнули. Помощники приготовили все необходимое, и Тахра Бей, надавив на артерию, перешел в каталептическое состояние. Дальше все пошло своим чередом: окостенелое тело уложили на два больших лезвия и разбили на груди Тахра Бея огромный камень, затем он стал прокалывать свое тело ножами и иглами, причем из одних ран кровь текла, а другие мгновенно затягивались. Зрители восхищенно смотрели, как факир лежит на доске, утыканной гвоздями, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Один из зрителей вспоминал, что «в зале ощущался некий магнетический ток, наполнявший некоторых зрителей духом глубокой веры»[67]. В конце представления Тахра Бея похоронили под песком на 20 минут. Когда демонстрация завершилась, он раздал зрителям талисманы, которые должны были защитить их от зла и принести удачу.

В 1925 году Париж был идеальным местом для подобного гостя. В прошедшие десятилетия Франция многое перенесла – от бойни Первой мировой войны до ужасов «испанки». Тотальный цивилизационный коллапс был очень вероятен. Потери прошлых лет нанесли обществу непоправимый ущерб. В 1919 году французский писатель Поль Валери опубликовал открытое письмо «Кризис духа», в котором попытался отразить это ощущение безнадежности: «Необычайный трепет пробежал по мозгу Европы. Всеми своими мыслительными узлами она почувствовала, что уже не узнает себя более, что уже перестала на себя походить, что ей грозит потеря самосознания»[68]. По словам одного ученого, интеллектуальным движениям Франции разных концов политического спектра «поставлен тот же трагический диагноз: крушение старого мира, серьезный кризис понимания и представления и абсолютная необходимость изобретения новых форм, способных вернуть обществу, лежащему в руинах, надежду»[69].

Такое чувство охватило всю Европу. Разочарование в современности питало оккультную страсть Артуро Регини в Италии и редактора «Рассвета человечества» в Греции. И те же настроения можно было ощутить почти во всех западных государствах. Британский историк замечал: «Для поколения, живущего после Первой мировой войны, перспектива неминуемого кризиса, нового Средневековья, стала привычным взглядом на мир»[70]. Более всех от поражения в Первой мировой войне страдала Германия. Страна была деморализована, валюта стремительно теряла ценность – повсюду царила атмосфера разложения и упадка.

Столкнувшись с всеобъемлющим предчувствием коллапса, некоторые ушли в консерватизм, полагая, что только так можно вернуть утраченное величие континента. Другие тяготели к правым радикалам, которые обещали исцелить уязвленное эго. А были и те, кто искал утешения в универсалистских и утопических движениях, проповедовавших такие ценности, как социализм, мир во всем мире и глобальное сотрудничество, считая их единственным средством преодоления проблем прошлого.

Повсюду можно было видеть горькие плоды логики Просвещения. Те, кто разочаровался в настоящем, были готовы воспринять более необычное мировоззрение. Этот период стал колыбелью сюрреализма – движения, призывавшего к бунту против ограничений разума и здравого смысла. В 1924 году Андре Бретон издал «Манифест сюрреализма», в котором воспевал смешанную логику снов и пытался воспроизвести ее в своем искусстве и литературе. Сюрреализм отвергал диктат морали и эстетики, отвергал строгие рамки рациональности и, главное, отвергал физический мир, каков он есть. «Этим летом, – писал Бретон в завершении своего манифеста, – розы стали голубыми, а леса – стеклянными… Существование – в других местах».

Другие, столь же неудовлетворенные состоянием мира, потянулись к обретшему популярность оккультизму и его тайнам. На всем континенте люди отвергали прошлое и искали утешения в волшебном. Спиритуализм, гипноз и другие формы оккультизма переживали настоящий бум. В 1920 году один американский журналист писал об этой европейской тенденции: «Магия снова в моде. Книг по некромантии печатается больше, чем по химии, и они куда как более популярны. Вновь стали поклоняться Сатане, и Черная месса снова в моде… Снова становится популярным ведьмовство, и об этом снова заговорили в судах… Чудеса, в которые всего несколько лет назад никто не поверил бы даже при наличии доказательств, сегодня принимаются вовсе без доказательств»[71]. У светских европейцев были все основания принять необъяснимое. Когда жизнь настолько тревожна и пуста, любые перемены привлекательны, даже если в них нет ни логики, ни смысла. В 1925 году один писатель так сказал о чудесах оккультизма, захлестнувших континент: «Если бы [их] существование можно было доказать, наш мир перевернулся бы: нам