Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич Страница 40

Памятники из «камеры» в залы были возвращены в конце мая 1918 г. – перед открытием музея для публики 1 июня (по ст. стилю)[548]. Об этом говорится в письме Т. Н. Бороздиной от 31 мая 1918 г.: «В открытии Египетск[ого] Отдела[549] хочу выдворить на место, согласно и Вашему желанию, фаюмск[ие] портреты и др[угие] предметы»[550]. На протяжении всех неотапливаемых зим наиболее ценные памятники Египетского и Христианского отделов переносили в специальную «камеру» или другие помещения, а в теплое время года возвращали обратно[551]. Продолжалось это до тех пор, пока летом 1923 г. в музее не начался капитальный ремонт, завершенный в 1924 г.

О музейной работе в таких тяжелых бытовых условиях Т. Н. Бороздина пишет Б. А. Тураеву в декабре 1918 г.: «У нас жизнь становится с каждым днем все ужаснее, никакого просвета. Доставать продовольствие – мука. Музей открыт три дня в неделю, мой дежурный день в четверг. <…> У нас в Музее страшный холод. 2–3 градуса, не только руки, но и мысли стынут»[552].

Схожие вести от 18 января 1919 г.: «Что Вам сказать о московской жизни, она очень и очень не сладка, сейчас мы прямо умираем от холода, не дождемся тепла. Жизнь вообще идет вяло. В Музее систематически замерзаем (2–4 холода). Публики мало, но экскурсии бывают»[553].

В следующую зиму 1919/1920 гг. ситуация не изменилась: «В Музее холод, сырость, открыт теперь с 11–2 [то есть с 11 до 14 часов]. Пока закрывать Музей не собираются, а как у Вас? Жизнь научная еле теплится, все помыслы людей о куске хлеба и о минимальном количестве тепла»[554].

Какие-то продукты удавалось получить через музейный профсоюз, правда, и здесь были сложности. В сентябре 1918 г. Т. Н. Бороздина пишет: «В Музее, как всегда, хаос; должны были послать за мукой от нашего профес[сионального] союза, но <…> пропустил срок, что для всех нас крайне неприятно»[555].

Вообще Бороздина скептически отзывается о работе музейного профсоюза: «Был ряд собраний профессионального союза, решали без конца вопросы, связанные с вырабатыванием инструкций; так все это надоело, и главное никакого толку, по-моему как можно скорее надо начинать свою работу и выполнять свои обязанности»[556]. «Ежедневно происходят собрания профес[сионального] союза, по правде сказать, все это ужасно надоело, да и в общем мало толку»[557].

К сожалению, ответные письма Тураева пока не найдены, но известно, что и в Петербурге жизнь была ничуть не легче, а возможно, еще хуже, о чем свидетельствуют строки из письма от 9/22 дек. 1918 г. профессора Санкт-Петербургского университета филолога Д. К. Петрова к профессору Московского университета, декану историко-филологического факультета А. А. Грушке: «Голод и холод – спутники наших дней. Петербург являет собой вид Nekropolis’а: на улицах пустота и темнота, лавки закрыты, двери заколочены. Мостовые поросли „травой забвения“ <…> Нет ни масла, ни картофеля, хлеб – лакомство. Умирает народу тоже немало. Из наших препод[авателей] и пр[иват]-доц[ентов] и[сторико-].ф[илологического] ф-та с осени умерло пять человек. Отошло в вечность пять академиков, один из них (Ляпунов) застрелился»[558].

Из Америки М. И. Ростовцев[559] сообщал Н. П. Кондакову[560] в Болгарию: «Из России мне пишут иногда мои ученики, которые теперь сидят все в Эрмитаже. Работают, в работе стараются забыть действительность, дурманят себя. <…> живы до первой болезни, которая косит всех, не разбирая»[561].

Действительно, смерть не разбирала: кроме многих коллег Тураева по Санкт-Петербургскому университету[562], в 1919–1920 гг. один за другим уходят из жизни еще молодые его ученики: И. М. Волков, А. Л. Коцейовский, М. А. Вильев, В. В. Ершов, чуть позднее, в 1922 г., Ф. Ф. Гесс.

Но были вещи пострашнее голода и холода: советская власть укрепляла свои позиции, и начались аресты. Беда пришла и в дом Б. А. Тураева: 23 ноября 1919 г. был первый раз арестован брат его супруги, эллинист, профессор Санкт-Петербургского университета Г. Ф. Церетели (он погиб после третьего ареста, в 1938 г.)[563]. В декабре 1918 г., вероятно в связи с арестом его отца, священника, в тюрьму попал любимый ученик Тураева, И. М. Волков, чем, возможно, объясняется его скорая кончина в 1919 г. В московском музее происходило то же самое. Бороздина сообщает Тураеву 17 сентября 1918 г.: «На днях арестовали С. В. Шервинского <…>, но в тот же день выпустили»[564]. В ночь с 4 на 5 декабря 1918 г. был арестован Б. В. Иваненко, смотритель здания музея, одновременно исполняющий обязанности старшего чиновника при канцелярии. Сразу после его ареста директор музея В. К. Мальмберг хлопотал перед деканом историко-филологического факультета Московского университета об ускорении рассмотрения дела Б. В. Иваненко и о возвращении его к служебным обязанностям, т. к. «присутствие его теперь, в конце года, когда составляются музейские отчеты, особенно и постоянно необходимо»[565].

Жизнь становилась все тревожнее, и письма Бороздиной проникнуты искренней заботой о Тураеве. С весны 1918 г. в них появляются постоянные просьбы беречь здоровье, не утомляться, отдыхать[566], а также выражается беспокойство о нем из-за событий Гражданской войны. Весной 1918 г. она пишет: «Как Вы теперь себя чувствуете, как Ваше здоровье? Неужели опять все утомляетесь? С ужасом читаем извест[ия] о Петроградск[ом] голоде, волнуюсь за Вас! Получили ли Вы мое письмо, где я Вас очень зову приехать к нам, если в Петрограде правда такой ужас. У нас плохо, но то, что рассказал один очевидец, превышает все. Это меня так поразило, что я немедленно Вам написала»[567].

Бороздина делала все возможное, чтобы облегчить жизнь своего Учителя. В феврале 1919 г. она пишет: «Вы меня прямо удивили своим предположением, что меня когда-нибудь могли тяготить Ваши просьбы. Я всегда с удовольствием их исполняю и так рада, когда чем-нибудь могу быть Вам полезна <…> Пожалуйста, если что-нибудь Вам будет нужно, Борис Александрович, сейчас же мне напишите, ведь Вы знаете, как я Вас люблю и уважаю»[568].

В 1918 г. Бороздина доставала для Тураева продукты: «Сушеного (?) картофеля купили Вам 5 фунтов. За сахаром пока еще не посылала»[569]. В начале 1919 г. она хлопотала о выплате зарплаты Тураеву на Московских Высших женских курсах: «С величайшим трудом я выцарапала деньги с Курсов (как Вы могли думать, что я об этом забыла), я ездила, объяснялась и наконец третьего дня мне удалось получить деньги до января, вчера Борис[570]