Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич Страница 41

Тамара Николаевна беспокоилась также о выплате денег в музее: «В виду все еще продолж[ающегося] ареста Б.В. [Иваненко][573], мне никак не могут выдать Ваши деньги, несколько раз говорила по этому поводу с Шервинским»[574]! «В Музее и хлопотала и хлопочу также Вам получить. Оказывается, надо Вам представить счет и тогда выдадут по ассигновкам – я сама справлялась у казначея Университета, и он мне это сказал сам. Напишите счета (побольше) и доверен[ность] на мое имя, я Вам все постараюсь сделать»[575].

В январе 1919 г. она с радостью сообщает о повышении музейной ставки Тураева: «С нашими новыми ставками что-то совсем не клеится, они удельно мизерны. Зато я очень, очень рада, что Вас поставили как заведующ[его] Восточн[ым] Отделом и Вы, если не ошибаюсь, (со слов В.К. [Мальмберга]) будете получать 1300 р. в месяц, а разницу получите с октября»[576].

По всей видимости, деньги эти Тураев так и не получил. В письме от мая 1919 г. к декану историко-филологического факультета Московского университета А. А. Грушке по поводу назначения Т. Н. Бороздиной заведующей Египетским отделом он пишет: «Могу сказать только, что по Музею я не получаю жалования уже около года – не только за зимние месяцы, в течение которых я ездить совершенно не был в состоянии, а потому за которые и не могу ничего получить, но и за многие и осенние месяцы я не получил даже своих по постоянным ставкам смешных 150 р. в мес[яц], которых не хватило бы на железнодорожный билет»[577].

Со средствами у Тураева действительно было довольно туго: особых сбережений его семья не имела. Как ученый он попадал в 4-ю категорию лиц, снабжаемых пайком по остаточному принципу и в последнюю очередь (порой это было даже меньше, чем во время блокады Ленинграда). В какой-то момент лишили и этого. Неслучайно на Западе писали о смерти Тураева от голода – увы, в этом больше правды, чем политической пропаганды[578].

Но, «несмотря на крайне неблагоприятные условия для общей нормально-функционирующей жизни музея»[579], научные, просветительские, реставрационные и иные работы не прекращались в нем и после 1917 г.

Б. А. Тураев немало сделал для пополнения древнеегипетского собрания музея после 1912 г. Он ходатайствовал об уступке музею египетских памятников из Румянцевского музея[580], в том числе о передаче на хранение находящегося там египетского собрания И. К. Суручана[581]. При Тураеве были приобретены или подарены музею такие известные памятники, как саккарский рельеф с изображением плакальщиков (куплено у Л. С. Гинзбурга) или голова статуи мужчины эпохи Нового царства (дар в 1917 г. Б. В. Фармаковского, хорошего знакомого Тураева еще со студенческих времен[582]); покупались древности и за границей[583]. Из-за начавшейся Первой мировой войны подобные закупки прекратились. В отчете музея за 1914 г. сохранилось следующее сообщение: «…из раскопок Griffith’а в Нубии приобретены покупкой образцы напатской и мероитской керамики и других предметов нубийского происхождения. Эта коллекция еще не прибыла в Музей вследствие начала военного действия и находится в Оксфорде, где она уже упакована в ящики для отправки в Москву при первой возможности»[584].

О дальнейшей судьбе этой коллекции ничего не известно.

После революции 1917 г. Б. А. Тураев по мере возможностей следил за появлением египетских памятников в Музейном отделе Национального фонда с целью их приобретения для Музея изящных искусств[585]. Т. Н. Бороздина вспоминала: «У меня сохранился ряд писем, в которых Б.А. с глубокой радостью сообщал о новых своих приобретениях как для себя, так и для музея; говоря об этом, он отвлекался от всего тяжелого, что приходилось ему переживать. Были приобретены памятники и это искупало все невзгоды»[586].

Здание музея, неотапливаемое в холодные месяцы до 1923 г., тем не менее никогда полностью не закрывалось для публики (исключение – зима 1917/1918 гг.)[587]. На заседании Ученого совета Музея изящных искусств от 18 ноября 1918 г. было постановлено открывать музей для посетителей и групповых осмотров по вторникам, четвергам и воскресеньям с 12 до 3 часов дня[588]. На следующий год, в декабре 1919 г., в правление университета было подано ходатайство о закрытии музея на зимний сезон с 15 декабря в связи с постановлением историко-филологического факультета о прекращении чтения лекций главным образом ввиду невыносимого холода неотапливаемого помещения музея. Но «идя навстречу руководителям экскурсий и потребностям широких масс, он [факультет] просит утвердить постановление, чтобы Музей был открыт с вышесказанной целью по воскресеньям и в один из дней недели, принимая во внимание и потребности библиотечного дела»[589].

Одним из немногих, а иногда и единственным открытым залом был именно Египетский, больше всего привлекавший внимание посетителей[590]. В декабре 1912 г., спустя полгода после открытия музея, Б. А. Тураев писал В. С. Голенищеву: «Ни одна из громких египетских коллекций в мире не вызывает такого, не скажу интереса, а исступленного энтузиазма, как Ваша. Посетители в музей валят тысячами; путеводители раскупаются нарасхват – в два месяца продано 12 тыс. экземпляров. Ваше имя у всех на устах: египетский зал музея называют храмом, в который надо входить с трепетом и которому не место в общем здании музея»[591].

Интерес к Египетскому залу сохранялся и в последующие годы, а голенищевская коллекция оставалась центральной в музейной экспозиции тех лет[592]. В апреле революционного 1917 года Бороздина пишет Тураеву: «Сегодня открывали Египет для публики – билетная система рухнула, т. к. образовали огромный хвост и во избежание всяких недоразумен[ий] открыли дверь, пустили публику без билетов и психологически оказались правыми, т. к. сначала было много народа, а затем быстро очередь растаяла. Я все время присутствовала в зале, недораз[умений] никак[их] не было»[593].

Спустя год, в июне 1918 г., Бороздина сообщает Тураеву, что «Египетский отдел[594] открыт для публики по четвергам и воскресеньям, как всегда он больше всего привлекает внимание публики. С группами обращаются ко мне часто, помимо специальных»[595]. Несмотря на «невозможный холод», посетители приходили и в зимние месяцы. В начале 1919 г. Бороздина пишет Тураеву, что «в Музее систематически замерзаем (2–4 холода)», и