Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич Страница 39

уже весной был сбит эпитет «Императорский»[525]. С установлением советской власти находящийся уже в плачевном состоянии университет раскололся на два воюющих лагеря, которым было не до музея: началась реорганизация старейшего русского высшего учебного заведения. С осени 1918 г. университет отапливался столь скверно, что отменялись многие занятия: средняя температура в аудиториях была 8–10 градусов, а цены на топливо и стройматериалы для ремонта выросли неимоверно[526].

Отсутствие денег на ремонт, а также нехватка дров для отопления огромного здания музея в зимний сезон 1917–1918 гг. вынудили дирекцию закрыть его для публики вплоть до лета 1918 г.[527] Особой заботой сотрудников музея было сохранение в таких неблагоприятных условиях ценной коллекции древнеегипетских подлинников. На заседании соединенного хозяйственного комитета и ученого совета музея 18 ноября 1917 г. рассматривалось «заявление проф[ессора] Б. А. Тураева о предохранении египетских подлинников от порчи вследствие холода, если музей не будет отапливаться, о желательности перевезти коллекцию в другое, хотя бы частное, помещение и, наконец, о том, чтобы наиболее ценные вещи коллекции, если последние останутся в здании музея, были помещены в скрытом месте на случай погрома»[528]. Безусловно, это было не вполне продуманное решение, обусловленное бурными событиями в стране и крайним беспокойством Тураева о памятниках. Было постановлено «в виду небезопасности и неуверенности в обеспеченности топливом и других Музейных учреждений, в виду опасности самой перевозки и юридической и фактической невозможности перевести указанные вещи в частные помещения, коллекцию никуда не перевозить. Что же касается переноса в более надежное место в самом Музее наиболее ценных вещей, то просить проф. Б. А. Тураева, если он найдет подходящее место, принять к тому меры»[529].

Не только музейные сотрудники-египтологи были озабочены сохранением древнеегипетских памятников. 3 декабря состоялось заседание Объединенного комитета по охране собраний и памятников старины и искусства, на котором было заслушано заявление действительных членов Академии художеств И. Э. Грабаря и А. В. Щусева о крайней опасности для «драгоценной египетской коллекции Музея, нуждающейся в особо тщательно отапливаемом и вентилируемом помещении», вследствие того, «что уже месяц, как Музей не только перестал отапливаться, но и не застеклены пробоины в крыше Музея, полученные во время недавней гражданской войны и бомбардировок города»[530]. До возобновления отопления музея и застекления крыши Объединенный комитет предлагал «спешное перемещение» коллекции в отапливаемые жилые помещения музея (в то время некоторые сотрудники жили прямо в здании), но «считаясь с возможностью, что отапливаемых жилых помещений может в Музее не хватить, Объединенный Комитет вошел в переговоры с членом своим, директором Исторического Музея, князем Н. С. Щербатовым, на предмет помещения в свободные залы Исторического Музея, на что и получил от князя Н. С. Щербатова полное согласие»[531]. Забегая вперед, отметим, что попытки переместить египетскую коллекцию повторялись не единожды. Начиная с 1918 г. под видом заботы о сохранении памятников этим активно занимается В. М. Викентьев, желая укрепить свое положение директора Музея-Института Классического Востока (несмотря на громкое название, эту организацию можно охарактеризовать как почти виртуальную[532]). Не исключено, что заявление Грабаря и Щусева было инспирировано Викентьевым, обладавшим определенными важными знакомствами, ведь он работал как раз в Историческом музее. В письмах Т. Н. Бороздиной к Б. А. Тураеву эта история передана очень эмоционально[533]. Кроме того, в 1923 г. Петроградское отделение Главнауки выступило с ходатайством о «внедрении» в Эрмитажный музей египетской коллекции В. С. Голенищева[534]. Хорошо, что эти попытки остались лишь попытками: перемещение памятников всегда сопряжено с рисками утрат.

Вернемся к событиям 1917 г.: 5 декабря заявление Объединенного комитета по охране собраний и памятников старины и искусства обсуждалось на заседании сотрудников музея[535]. Архитектор музея Р. И. Клейн высказался за невозможность перевозки подлинников в Исторический музей. Одним из его аргументов служило то, что дерево этих памятников уже успело сократиться от перемены температуры: «Общее собрание служащих Музея Изобразительных искусств имени Александра III признало желательным в случае невозможности изыскать лучшего способа хранения текущей зимой музейских подлинников, могущих пострадать от условий t [температуры], выбрать комиссию для изыскания отапливаемых помещений в здании музея и поручить Комиссии в кратчайший срок довести до сведения общего собрания о принятых мерах»[536].

В факультетскую комиссию по вопросу о сохранении подлинников музея вошли Б. А. Тураев, Р. И. Клейн, профессора Московского университета – историк-медиевист Д. Н. Егоров[537], геофизик Э. Е. Лейст[538], химик А. М. Настюков[539]. Комиссия собиралась несколько раз и постановила перенести памятники в предназначенную для хранения «камеру»[540] («камера» или «бездействующая отопительная камера» – это обогреваемое помещение при жилой части музея[541]).

О перенесении древнеегипетских памятников Т. Н. Бороздина пишет в письме от 23 декабря 1917 г.:

Только вчера было последнее заседание комиссии в Музее, я присутствовала на всех. Памятники постановили перенести, что и было сделано 19, 20 и 21. Я с 10 ч[асов] утра была в Музее и в камере и всю упаковку и переноску провели сами с двумя сторожами. Мы переносили все 30 предметов, 29 из Египет[ского] зала и 1 (Римское знамя) из Светлого запасника[542]. Из египетск[их] памятников 23 фаюмск[их] портрета, 4 росписн[ых] ткани (3 куска висящ[их] под погреб[альной] пеленой и один на щите с рельеф[ами] Нов[ого] царства) затем чехол от мумии (так как он тоже из холста и с росписью)[543] и наконец ткань пропитан[ная] смолой с надписью греко-римск[ого] времени. Каждый предмет тщательно завернут в бумагу и завязан. Что касается погреб[альных] пелен, то я измерила их и входн[ую] дверь в камеру, оказалось, что с большими трудностями можно их пронести, поставив на правую сторону камеры, т. к. другой поворот сделать невозможно. В виду опасности для памятников при перенесении (там, где густо положены краски, они могли при сотрясении и поворотах отвалиться) я не взяла на свою ответствен[ность] переноску этих предметов до засед[ания] ком[иссии] 23, где об этом и было доложено. Старая калоша [В. К. Мальмберг[544]], как всегда, старался от всего уклониться, и не быть ни за что ответствен. Переноска нашего отдела прошла прекрасно, памятники я поставила в очень удобное место (обо всем этом я доложила вчера ком[иссии]. Они посмотрели в камере и выразили полное одобрение). Что же касается погреб[альных] пелен (4х), то присоедин[ились] к тому, что переноска может быть для них опасна, а маленькую (5) можно попробовать перенести[545].

В этом письме Бороздина упоминает наиболее хрупкие и ценные памятники, сохранность которых могла сильно пострадать в неотапливаемых залах