Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг Страница 37

больше убитых, раненых и взятых в плен чуть позже, у Мазурских озер. Согласно официальной статистике, с начала войны до апреля 1915 года потери составили почти 600 тыс. раненых и 123 тыс. убитых. С учетом 454 тыс., взятых в плен, общие потери за эти девять месяцев достигли почти 1,2 млн человек[254]. Хотя эти цифры не могут считаться совершенно точными, они дают ясное представление о порядке величин, вызывающем (и вызывавшим) оторопь.

Была ли Россия готова к таким потерям? Было ли вообще возможно адекватно подготовиться к войне при почти всеобщем убеждении в том, что она будет недолгой? С самого начала армии не хватало обученного медицинского персонала, полевых госпиталей, лекарств и элементарных средств оказания первой помощи. Эвакуация раненых на сборные пункты велась кое-как, перевозка тяжелораненых с этих пунктов в госпитали затруднялась большими расстояниями до железнодорожных станций, недостаточным количеством санитарных поездов и недостаточными мощностями самих госпиталей. В этом мире нараставших страданий и смерти вопрос заключался не в том, была ли подготовлена Российская империя, а в последствиях ее почти полной неподготовленности. Как нам получить хоть какое-то представление об этих людских потерях, в совокупности слишком многочисленных, чтобы они легко поддавались осознанию? И что они могли предвещать?

Как мы уже видели, отчасти мы можем ответить на эти вопросы путем неортодоксального прочтения солдатских писем и мемуаров. Они позволяют нам получить ясное представление о страданиях конкретных людей, на основе чего мы в состоянии достаточно уверенно делать широкие экстраполяции. Например, во фронтовых заметках Флоренс Фармборо мы читаем о раненых «с потрясенными лицами и испуганными глазами», о длинных шеренгах «заляпанных грязью отчаявшихся людей… жалкими голосами окликавших нас, чтобы мы их подобрали… Вслед за нами ползли калеки, заклинавшие нас оказать им милость и не бросать их в их беде… их мольбы перемежались проклятьями… которым вторили [другие], брошенные нами на произвол судьбы»[255]. Подобный язык дает достаточно точную картину того, каким ужасом и хаосом оборачивались потери на фронте. Многие солдаты и офицеры были потрясены неспособностью армии позаботиться о раненых[256]. Даже у бойцов изможденных легионов на Северо-Западном и Галицийском фронтах угроза ранения вызывала больший ужас, чем сама смерть. Раненые обычно были обречены на продолжительные мучения; в 1915 году до трети погибших на войне составляли те, кто уже получал медицинскую помощь, но умер от ран[257].

Те, кому повезло попасть в полевые госпитали, обычно оказывались в переполненных палатах, где не хватало медицинского персонала. В периоды отступления ситуация усугублялась экспоненциально. Те, кому удавалось добраться до эвакуационных пунктов, находились в ненамного лучшем положении. На железных дорогах царила неразбериха, оборудование имелось в недостаточном количестве, солдатам в ожидании эвакуации порой приходилось часами лежать на холоде. В тех случаях, когда не было санитарных поездов, раненых отправляли, «как и в первые дни кампании, в вагонах только что освобожденных от перевозки различных грузов, не исключая и скота, без всякого оборудования и персонала»[258]. Во многих поездах по-прежнему не имелось никакого больничного оснащения; большинство отличалось ничтожной численностью медицинского персонала. На крупных приемных и перевалочных пунктах раненые подолгу ожидали ухода. Согласно докладу Генерального штаба, составленному в декабре 1915 года, наблюдалась тотальная нехватка медицинских ресурсов[259]. По мере продолжения войны ситуация не улучшалась. Осенью 1916 года большинство русских раненых все так же умирало по пути в госпиталя в санитарных поездах — от гангрены, которой никто не занимался, от отсутствия лекарств, от нехватки обученного медицинского персонала[260]. Заведовавший эвакуацией раненых, князь Б. А. Васильчиков сетовал, что система, совершенно неадекватная уже в начале войны, оказалась в полном расстройстве и стремительно приходит в негодность:

Одновременно происходит полная пертурбация и в распределительных районах, где местности, ближайшие к распределительным пунктам, оказываются заполненными, начинают поступать заявления о недостатке поездов, обслуживающих распределительные районы, и несмотря на обилие незаполненных мест, численность коих всегда колеблется около 150 тыс., в распределительных пунктах, в особенности же в Петрограде и Москве, получается закупорка.

Вместо того чтобы спасать жизнь раненым русским бойцам, система действовала противоположным образом: госпитальные поезда оценивались как «пагубно отражающиеся на судьбе раненых»[261].

Кроме того, к этому времени получили хождение нелицеприятные истории о классовом подходе к лечению раненых. В письмах встречаются горькие слова о том, что врачи заботятся только об офицерах, а с простыми солдатами обращаются «как со скотом»[262]. Мишенью критики сделались и сестры милосердия, особенно те, кого историк Лори Стофф назвала «медсестрами-знаменитостями» — самыми известными из них были дочери императора Ольга и Татьяна и императрица Александра Федоровна. Фотографии и литографии, на которых изображалось, как они и другие светские дамы, одетые в чистую и тщательно накрахмаленную форму сестер милосердия, ухаживают за ранеными, рисовали патриотическую картину компетентности и самоотверженности. Реальность, однако, была куда более неприглядной. Сестер, до войны целый год обучавшихся своему делу, стало не хватать почти сразу же после начала военных действий. С тем чтобы удовлетворить потребность в медсестрах, за какие-то недели ставшую чрезвычайной, Российский Красный Крест организовал подготовительные курсы протяженностью всего в два месяца, которая вскоре была сокращена до шести недель. Фронтовые медицинские части хронически страдали от недостатка персонала и его слабой подготовки. Сортировка, насильно делавшиеся ампутации и неспособность помочь раненым, так же как и необходимость бросать их при отступлении, ложились на плечи медицинского персонала страшным эмоциональным бременем[263]. Раненые солдаты с ненавистью писали о Красном Кресте, который прежде был символом милосердия, заботы и самопожертвования. В письмах содержались горькие жалобы на сестер милосердия, которых в тылу изображали героинями. «…они как козероги, что только диву даешься — где это специально такую дрянь подыскивали, сестры все сплошь более похожи на проституток… Чтобы их увидеть, нужно поохотиться с собаками, так как они находятся в 30–40 верстах и все равно только и делают, что флиртуют с офицерами»[264]. Как указывает Стофф, службы Красного Креста были переполнены жалобами армейских должностных лиц на «недостойное поведение» сестер милосердия на фронте, из-за чего десятки сестер были изгнаны из организации[265].

Тем, кому повезло не умереть в санитарном поезде, попадали в госпитали, которые были переполнены, особенно в Петрограде и Москве. Даже в январе 1916 года их снабжение, численность персонала и уровень его подготовки оставались недостаточными. В докладах описываются царивший там хаос, неподготовленность и катастрофическое положение[266]. Русские военные врачи сами вторили этим обвинениям. Сведущие в психиатрии выявляли у солдат «окопный психоз»: распад механизмов, обеспечивавших адаптацию и сопротивляемость, что влекло за собой в первую очередь маниакальную депрессию и слабоумие. Солдаты, находившиеся в таком состоянии, нуждались в уходе, однако во многих