Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг Страница 36

Все это побуждало либералов и умеренных социалистов требовать радикального повышения налогов на предметы роскоши и прибыль, текущую в карманы горстки привилегированных русских промышленников. К этим голосам присоединились и редакторы прогрессивного журнала «Промышленная Россия». И все же даже резкого прироста обычных поступлений на 3,1 млрд руб., в целом позволившего сбалансировать государственный бюджет на 1913 год, едва ли хватило бы для покрытия стремительно нараставших расходов на войну. Хотя точные цифры оставались труднодоступными, согласно сделанным в 1918 году подсчетам экономиста С. Н. Прокоповича, расходы на войну возросли в 1914–1915 годах на 31 %, в 1915–1916 годах — на 85 % и в 1917–1918 годах — на все 148 %[243]. При том что к апрелю 1915 года в обращении находилось 3,3 млрд руб. в кредитных билетах, вдвое больше, чем в момент начала войны, был единственный способ покрыть значительную часть резко возраставших российских финансовых обязательств — напечатать еще больше денег[244].

Схожей была ситуация и в других воюющих странах. Однако во Франции и в Англии прирост денежной массы с большей легкостью поглощался облигациями военного займа, которые могла (и была готова) купить намного большая доля населения. Основные источники поступлений оставались относительно стабильными или выросли, в то время как повсеместная карточная система и контроль над ценами, особенно в Германии, сдерживали инфляцию, по крайней мере до 1918 года[245]. Более того, в России отмена конвертируемости рубля и приток новых денег осенью 1914 года имели также ряд непредвиденных последствий, которых в целом избежали другие страны: набег на частные банки, вызванный надеждой на то, что снятые со счетов конвертируемые банкноты, по крайней мере, сохранят свою стоимость к моменту, когда запрет будет наконец снят; неопределенность, подпитываемая страхом перед введением новых ограничений; и — что, возможно, было самым существенным в плане общего состояния экономики — охватившая коммерческие круги неуверенность по поводу доступности новых кредитов для покрытия возросших производственных и транспортных издержек.

По требованию обеспокоенного министра Барка созванная при его канцелярии комиссия вместе с его другом Мигулиным из журнала «Новый экономист» подготовила специальный доклад о способах преодоления растущего дефицита, предложив учредить новые прямые и косвенные налоги на спички, табак, сахар и прочие товары первой необходимости. Кроме того, было предложено новое, более резкое повышение железнодорожных тарифов[246]. Напротив, Шингарев и другие депутаты Думы, опасавшиеся того, что новые налоги на продукты питания повлекут за собой проблемы социального и фискального характера, снова требовали учреждения подоходного налога и введения новых прямых налогов на предприятия, позволивших бы поглотить военные прибыли. Все это вызвало резкие протесты со стороны коммерческих кругов и общественных организаций. Ассоциация акционерных коммерческих банков и члены Московского губернского земства предупредили, что любые подобные шаги поставят под угрозу всю экономическую жизнь страны. Они заявляли: «…мы с тревогой видим надвигающуюся опасность от гибельного разрушения… внутреннего единства страны»[247].

Между тем Барк и его коллеги сталкивались со все более настойчивыми требованиями прямой финансовой помощи со стороны как государственных, так и частных оборонных предприятий. Хотя А. И. Путилов и другие петроградские магнаты поначалу сопровождали свои просьбы извинениями, выражая сожаление о том, что неопределенное положение на кредитных рынках, вызванное войной, заставляет их обращаться к правительству за помощью, этот крупнейший промышленник добивался государственной поддержки в виде покупки 15 млн новых акций, а также гарантий по новым займам[248]. Русско-Балтийский судостроительный и механический завод требовал 3 млн руб. на покупку нового оборудования, новых государственных кредитов, которые бы защитили его от колебаний обменного курса, и крупного аванса по еще не выполненному заказу Военно-морского министерства. Судостроительный завод Беккера предупреждал, что если компания не получит от государства суммы в 21 млн руб., которой ей не хватало для покрытия оперативных расходов, она окажется в руках иностранцев[249]. В марте Совет министров утвердил увеличение масштабов государственных кредитных операций до 1,2 млрд руб., но уже 11 апреля Барк запросил разрешения на выпуск новых 5-процентных бумаг на 200 млн руб., предназначенных для английского и американского валютных рынков, и на получение от Англии 15 млн фунтов стерлингов в виде краткосрочных 5-процентных облигаций. Под такие же проценты был готов ссудить России 10 млн долларов нью-йоркский National City Bank[250].

Каким бы удивительным это ни показалось в ретроспективе, редакторы журнала «Промышленность и торговля» не видели оснований для тревоги: «В настоящее время Россия не переживает никакого экономического кризиса; напряжение сил государства в военной борьбе непосредственно весьма мало отозвалось на экономическом благосостоянии страны». Предвосхищая грядущие баталии, редакторы предупреждали: «Всякая монополия, всякое предприятие, которое государство учреждает с целью только извлечения доходов, отделяет государство от нации и ведет к своеобразному бюрократическому социализму»[251]. В свою очередь, должностные лица, составлявшие обзор экономического положения на основе информации, предоставленной Государственным банком, не считали свою задачу архисрочной, полагая, что тревоги по поводу российской экономики «сильно преувеличены». При реальном наличии проблем, связанных с производством сырья, развалом внешней торговли и, в первую очередь, железнодорожного транспорта, власти были вполне готовы к их решению[252]. Единственный видный голос, выражавший несогласие, принадлежал С. Ю. Витте, бывшему высокопоставленному чиновнику, больше всех занимавшемуся промышленной модернизацией России до 1905 года, когда он входил в состав правительства. Впрочем, его предупреждения остались неуслышанными. «Действительно ли России грозит крах?» — задавал риторический вопрос редактируемый Мигулиным журнал «Новый экономист». Мрачные прогнозы таких людей, как Витте, он называл «смешными»[253].

Оценки потерь

По иронии судьбы самая известная иллюстрация к экономистическим ошибкам, о которых говорит Поланьи, не имеет отношения к экономике как таковой. Речь идет о том, что статистическое умножение жертв какого-либо ужасного события размывает понимание полученного опыта: «одна смерть — трагедия, шесть миллионов смертей — статистика». Легко понять, почему так происходит. Мы в значительной мере осознаем чужой опыт, вольно или невольно представляя себе, что бы мы чувствовали на месте этих людей. Ассоциации подобного рода способны преодолевать границы между эпохами и культурами, даже если при этом искажается историческая реальность. Когда же мы узнаем о событиях, повлекших за собой сотни или тысячи жертв, относительная четкость личных ассоциаций намного более труднодостижима. Трагедией становится само событие, заслоняя связанные с ним личные утраты.

Почти с самого первого дня войны русские потери ошеломляли своими масштабами: 30 тыс. убитых и раненых за первые четыре дня сражения при Танненберге; от 60 тыс. до 100 тыс. или