Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг Страница 38

частях это едва ли признавалось. И если аналогичные симптомы наблюдались у солдат на Западном фронте во Франции, физические тяготы окопной войны на востоке наверняка чувствовались сильнее, чем во Франции с ее более мягким климатом. Суровые морозы, неподходящая одежда и в особенности нехватка продовольствия усугубляли сопоставимые мучения, причиняемые артиллерийскими обстрелами, и угрозу для жизни тех, кто выходил из окопов. Даже относительно продолжительные периоды бездействия зимой 1915/16 года, возможно, только ухудшали положение в этом отношении, поскольку на фоне долгой скуки и безделья быстротечные, ничего не решавшие сражения лишь усиливали страшный физический и эмоциональный дискомфорт.

Исходя из этих и аналогичных сообщений, мы можем себе представить неготовность России к растущей враждебности в рядах армии, особенно между якобы стойкими солдатами и офицерами с их привилегиями, особенно теми, кого солдаты, справедливо или нет, считали виновными в военной некомпетентности и своих страданиях. Можно также предположить, что вместе с боевыми потерями политический режим и сам царь со своим семейством лишились значительной части своего блеска, хотя открытые мятежи начались лишь к концу 1916 года. Более того, нет сомнений в том, что десятки тысяч семей ежедневно дожидались весточки от своих близких, справедливо опасаясь за их благополучие вопреки известному представлению о крестьянском фатализме. Солдаты сплошь и рядом указывали номера и местоположение своих частей в качестве обратного адреса на письмах и открытках, надеясь на то, что родные пришлют им еды и одежды. Когда же военные цензоры начали в огромных количествах уничтожать эти послания, разрывая связь с домом, армия оказалась завалена отчаянными запросами о судьбе бойцов, с которыми она была не в состоянии справиться. В ответ на это власти стали изготавливать миллионы открыток и конвертов с уже указанными бессмысленными обратными адресами, вследствие чего на фронт не попадали тонны писем.

Пожалуй, последним ударом по непоколебимой готовности сражаться за царя и отечество стал тот факт, что сам режим в целом отказал раненым в отеческой заботе. Еще в августе 1914 года был создан Всероссийский земский союз помощи больным и раненым военным, во главе которого встал князь Г. Е. Львов, будущий министр-председатель первого Временного правительства в 1917 году. Вскоре Союз уже выбивался из сил, будучи не готовым к уходу за ранеными. Земский союз уже к 1915 году потратил на это дело почти 200 млн руб., по большей части полученных от государства. Он содержал более 170 тыс. больничных коек, сформировал около 50 специальных госпитальных поездов, обеспечивал штатом почти сотню военных госпиталей и имел в своем распоряжении более 6 тыс. человек медицинского персонала, включая 2300 врачей. Через несколько недель после возникновения Земского союза в помощь ему был организован Союз городов, взявший на себя возраставшее бремя содержания беженцев почти в 200 городах[267]. Два этих союза, взяв на себя обязанности, которые оказалось неспособно выполнять государство, привлекли «ответственную» общественность непосредственно к исполнению его же функций, связанных с благотворительностью и вспомоществованием.

Неудивительно, что и государство, и обе эти общественные организации оказались не подготовленными к бремени заботы о потоке несчастных беженцев и раненых солдат, порожденном войной. По словам министра внутренних дел А. Н. Хвостова, ситуация становилась все более опасной и способной вызвать новые волнения[268]. При том что Земскому союзу удавалось оказывать кое-какую помощь в прифронтовой зоне — с июня по декабрь 1915 года, согласно одному источнику, он отпустил около 10 млн пайков, — какая-либо организованная помощь в глубине страны практически отсутствовала. Никто не знал, сколько человек туда направилось и кто, помимо местных земских и муниципальных организаций, страдающих от нехватки средств, будет ими заниматься. Например, губернская земская управа Уфимской губернии в октябре 1915 года телеграфировала руководству Союза, что в состоянии принять только 1 тыс. человек в день, в то время как прибывает 10 тыс. «Положение ужасающее, — сообщалось в телеграмме, — целые эшелоны не получают в пути питания»[269]. За год число беженцев и раненых, поток которых растянулся до самого Владивостока, превысило 3 млн человек[270]. В то же время разовых пособий, причитавшихся семьям раненых и убитых, было уже совершенно недостаточно, чтобы облегчить их участь. Во многих местах эти пособия больше возмущали людей, чем приносили им пользу[271]. Соответственно, возрастали роль и значение земских и городских общественных организаций — по всей вероятности, в прямой пропорциональной зависимости от роста недовольства самим режимом, наблюдавшегося как в армейских рядах, так и вне их. Князь Г. Е. Львов якобы говорил своим коллегам, что «правительство поставило Россию над страшной бездной»[272].

Глава 3. «Умирают от голода»: дефицит на словах и на деле

Первые заявления о «чрезвычайной нужде» стали для страны шоком. Русское слово «чрезвычайный» сильнее его английского аналога «extreme» и означает не только нечто из ряда вон выходящее, но и необходимость в срочных мерах. (Вспомним страшную Чрезвычайную комиссию, ЧК — пугало Советской России.) Как мы видели выше, уже к середине августа 1914 года русским армиям в Восточной Пруссии наряду с продовольствием не хватало боеприпасов и важнейшего военного оснащения. При этом русские винтовки отличались высоким качеством, соответствуя европейским стандартам. В арсеналах имелось 4 тыс. отличных пулеметов «Максим», а основное русское полевое орудие лишь немного не дотягивало до мирового уровня того времени. Хотя русская армия была хуже оснащена по сравнению с немецкой, чьи минометы и орудия вскоре продемонстрируют свою высокую эффективность в окопной войне, войска А. В. Самсонова и П. К. фон Ренненкампфа в августе и сентябре 1914 года сражались, передвигаясь, а не стоя на одном месте. Проблема заключалась не столько в качестве оснащения или в недостаточной величине запасов, а в том, что армии не удавалось решить проблему снабжения. Войска Самсонова и Ренненкампфа наступали без нормальных полевых кухонь, попав в силки противоречия между настойчивыми приказами штаба о движении вперед и невозможностью наладить снабжение в условиях все более растянутых коммуникаций. Солдаты хронически недоедали, порой даже «умирали от голода», если верить британскому генералу Альфреду Ноксу, во время поездки на фронт посетившему обе армии[273].

Непрерывные переходы вдали от железных дорог завели армию Самсонова в места, где преобладало бездорожье, что усугубляло проблему — наряду с плохой связью, неожиданно высоким уровнем потерь, скверными проселками, забитыми ранеными, хаосом неопределенности и нежеланием отступать. Положение в армии Ренненкампфа поначалу было несколько лучше, чем у Самсонова, но и она вскоре столкнулась с острыми проблемами.

Первые известия о «чрезвычайной нужде»

По этой причине слова «дефицит» и «чрезвычайная нужда» вскоре стали общими местами в сообщениях и донесениях с фронта — даже в Галиции, где А. А. Брусилов и другие генералы осенью 1914 года успешно наступали вглубь австрийских территорий. От срочных телеграмм, в которых говорилось о чрезвычайной нужде, по