Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар Страница 7

Вдруг его рука шевелится, и одеяло сползает с его торса. И я замираю. Он лежит совсем голый, без рубашки. Его грудная клетка, мощная и широкая, перетянута бинтами, но я вижу то, что под ними. Рельефный, идеальный пресс, каждый мускул прорисован, как у античного бога. Загорелая кожа, гладкая и упругая, и темная линия волос, уходящая под край белой простыни, туда, где одеяло лишь слегка прикрывает его пах…

Мой взгляд буквально прилипает к этому месту. К этому треугольнику, скрывающему все, что делало его таким невыносимо притягательным и опасным. Я не могу оторвать глаз.

Я представляю, что там, под тканью. Помню его в облегающих джинсах, помню тот влажный звук в темноте…

Жар разливается по моему низу живота, стыдный, неуместный, но такой сильный. Я смотрю, как завороженная, и не замечаю, что он уже открыл глаза.

— Нравится? — его голос хриплый, слабый, но в нем та же старая насмешка.

Я вздрагиваю и поднимаю глаза. Он смотрит на меня. Глаза мутные от лекарств, но в них уже горит знакомый огонек — дерзкий, раздражающий, сводящий с ума. Он заметил. Он видел, как я разглядывала его, как застыла у его постели, словно завороженная.

Этот взгляд, эта усмешка мгновенно возвращают всю мою боль, всю злость. Он жив. И первое, что он делает, — это снова начинает меня унижать.

— Ты… Ты идиот! — выдыхаю я, отступая к двери. Сердце снова бьется как сумасшедшее, но теперь от ярости. — Ты чуть не убился из-за своей глупости!

— Из-за моей? — он медленно приподнимается на локте, и мышцы на животе напрягаются, заставляя мой взгляд снова непроизвольно соскользнуть вниз, туда, где опасно топорщится край больничной простыни, обнажая тёмный мохнатый треугольник плоти… — Или из-за твоего шоу с этим придурком Джиханом? Ты специально это устроила? Чтобы я свернул себе шею, отвлекаясь на вас?

Его слова бьют точно в цель. Да. Именно так все и было.

— Мне плевать на тебя! — кричу я, чувствуя, как слезы снова подступают, но теперь это слезы бессильной злости. — Трахайся дальше со своей Ольгой в грязных углах! А я буду делать что хочу!

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но его голос останавливает меня. Он звучит тише, но от этого еще более ядовито.

— Куда ты собралась, сестренка? Опять к нему? Доделывать начатое?

Этот вопрос, этот презрительный тон «сестренка» становятся последней каплей. Да. Именно так. Я должна это сделать. Сегодня. Прямо сейчас. Я должна убить это чувство к нему раз и навсегда. Доказать ему и себе, что он для меня — никто.

Я не отвечаю. Я выскакиваю из палаты в коридор, дрожащими пальцами достаю телефон. Джихан отвечает практически мгновенно.

— Милана? Как там Амир? А Ты? Ты в порядке?

Его голос звучит сладко-сочувственно, и мне хочется его ударить.

— Забери меня. Сейчас же. Из больницы, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Конечно, красавица. Буду через пять минут.

7

Дрожь в моих руках не утихает даже тогда, когда я вижу из окна больничного коридора его машину — огромный, наглый внедорожник, который он подгоняет прямо ко входу. Я выбегаю на холодный ночной воздух, и он распахивает передо мной пассажирскую дверь. Его ухмылка шире, чем была на вечеринке.

— Залезай, малышка. Не замерзни в таком наряде.

Я проваливаюсь в кожаное кресло, пахнущее дорогим парфюмом и сигаретами. Машина трогается с места так резко, что меня прижимает к спинке сиденья. Молчание в салоне гнетущее, его рука лежит на рычаге коробки передач, и его пальцы время от времени постукивают по кожаной оплетке. Он краем глаза изучает меня, мое платье, мои ботфорты, мое бледное, должно быть, лицо.

— Переживаешь за братца? — наконец нарушает он тишину, и в его голосе фальшивые нотки участия.

— Он мне не брат, — огрызаюсь я, глядя в темное стекло, в котором отражается его ухмыляющееся лицо.

— А, ну да. Сводный. Это даже пикантнее, — он усмехается. — Видел, как он на тебя смотрит. Не как брат, скажу я тебе.

Его слова попадают прямо в нерв, который ноет во мне с той самой секунды, как я увидела Амира в больничной палате. Я чувствую, как по моей спине пробегают мурашки, но не от страха, а от гнева. От желания доказать, что он ошибается.

— Заткнись, Джихан. Просто отвези меня куда-нибудь.

— Куда-нибудь? — он поворачивается ко мне, и его взгляд становится тяжелым, влажным. Машина замедляет ход где-то на темной улице, под сенью спящих многоэтажек. — Я знаю одно тихое местечко. Там нам никто не помешает. Развеять твою грусть.

Он приближается. От него пахнет алкоголем и чем-то тяжелым, животным. Его пальцы, вдруг оказавшиеся на моем колене, горячие и влажные. Он медленно ведет ими вверх, по коже выше края чулка. Его прикосновение грубое, требовательное, в нем нет и намека на ту нежность, которую я, дура, вероятно, подсознательно искала.

Мое тело напрягается, становится деревянным. Внутри все кричит «нет». Но я сжимаю зубы. Я сама этого хотела. Сама позвонила ему. Это мой выбор. Мой способ убить боль, убить Амира внутри себя. Я должна пройти через это.

— Вези, куда знаешь, — пытаюсь я сказать твердо, но голос срывается.

— Отлично, малышка. Ты же для этого меня вызвала? — его пальцы впиваются в мою кожу, он наклоняется ближе, и его дыхание, горячее и спертое, обжигает мою щеку. — Я видел, как ты на меня смотрела на той вечеринке. Ты вся текла от одного моего взгляда. Не пытайся это отрицать.

Он прав. Тогда, в пьяном угаре ненависти и желания отомстить, его внимание мне льстило. Сейчас же оно кажется пошлым и отвратительным. Но отступать поздно. Он уже заводит мотор, и машина срывается с места. Я закрываю глаза, пытаясь представить, что это не я, что это какая-то другая девушка, которая знает, что делает.

Он привозит меня в унылый трехэтажный дом на окраине, который когда-то, может, и назывался гостиницей. Сейчас это притон с выцветшей вывеской «Гостиница на час». Внутри пахнет сыростью, старыми сигаретами и блудом.

За стойкой дремлет бородатый мужик, который, не глядя, протягивает Джихану ключ.

Комната. Это слишком громкое слово для этого закутка. Узкое пространство, застеленное мятым серым ковром, с пятнами неизвестного происхождения. Диван с протертой обивкой. И кровать. Большая, с низким изголовьем и дешевым бельем, которое даже в полумраке кажется грязным.